Постепенно барсучата, как и всякие дети, становились все более самостоятельными. Но еще долго, чуть не до зимы, они были счастливы, когда я поднимал их за шиворот — килограммов десять-двенадцать в каждом! — и крепко обнимал. Да ведь и самому приятно обнять барсука, если он такой ручной, какими были мои питомцы. Лежит, весь размякнув, тяжеленной мягкой подушкой на «папиных» руках этакий толстячок и млеет от счастья. А впрочем, я заменял им не отца, а мать. Когда у барсучихи маленькие дети, папаше не дозволяется даже близко подходить. Злой спросонья да к тому же голодный барсук — не самый лучший сосед, когда самка кормит живые комочки, которые так и подмывает попробовать на зуб. Осведомленные люди говорят, что у барсучихи детеныши бывают только через год, и это, наверное, потому, что первое лето она не подпускает самца ни к детенышам, ни к себе. Спаривание происходит среди лета, потом зимняя спячка тормозит развитие плода, новый выводок является на свет уже в феврале — марте, вот и получается — раз в два года.
Барсучиха, что живет под полом избушки, пока вроде бы верна этому правилу, и в иные годы бывает не так-то просто выяснить, занята квартира или нет, настолько осторожно ведет себя мамаша. Могу сослаться на свидетелей: несколько лет назад в этой избушке гостил один английский орнитолог с семьей. Я еще до прибытия гостей убедился, что под теми самыми половицами, по которым затем две недели скакали и прыгали двое юных непосед, барсучиха растит свой выводок. Когда англичане собрались уезжать на родину, я спросил, видели они хоть раз «миссис Бэджер» [9] и ее детей. Нет, не видели. И мысли не допускали, что внизу была барсучья нора. Я и сам заколебался. Не иначе, ушла барсучиха вместе со своими малышами… А на другой день, прибыв самолично на хутор, убедился, что семейство на месте, никуда не делось! Просто «дети глухих ночей» ведут себя так тихо, что надо очень постараться, чтобы их обнаружить.
Как я уже говорил, для барсука смысл жизни заключается в том, чтобы поменьше суетиться и побольше отдыхать с набитым брюхом. В семье царит тишь да гладь, мать и дети целый день проводят в объятиях Морфея, просыпаясь, лишь когда малыши вспомнят про молочную кухню. Вечером распорядок другой. Мамаша, проснувшись, устанавливает, что аккумулятор в чреве основательно разрядился, а тут еще и всевозможные паразиты докучают. Блестящие глазки-пуговки изучают обстановку. Окошко в фундаменте уже не режет глаза ярким светом. Значит, пора выходить на добычу, наполнять пузо. Но сперва надо его опорожнить. Для этого есть особое место, однако не снаружи — снаружи будет слишком заметно, а барсучиха осторожна, осторожность прежде всего. Уборная находится в дальнем конце ее жилища, под северо-западным углом дома. Мягко, но решительно оторвавшись от скулящих детей, она быстро трусит между балками и справляет нужду в положенном месте. Теперь можно и на заправку. Через систему подземных ходов барсучиха рысцой направляется к выходу, под крыльцом останавливается и принюхивается. Убедившись, что вблизи нет ничего опасного, протискивает не очень-то стройное тело сквозь узкое отверстие и трусит вприпрыжку по своим делам.
Откуда я все это знаю? Верно, я не могу забраться в нору, да и барсучиха вряд ли приветствовала бы такого гостя. Память о моей отцовской, то бишь материнской, заботе, конечно же, стерлась в ее маленьком, туго соображающем мозгу. Она знает только, что убежище под полом избушки вполне надежно.
Но ведь избушка-то деревянная, дерево сухое, отлично проводит звук, и получается нечто вроде огромного стетоскопа. Приложив ухо к письменному столу на втором этаже, я слышу многое из того, что сейчас описал. Особенно явственно — как скулят малыши. И как почесывается мамаша. Потому что она при этом часто стучит задней лапой обо что-то деревянное. Еще лучше работает стетоскоп, если прижаться ухом к полу на первом этаже. Занятие довольно утомительное — ведь пока барсучиха раскачивается, чтобы приступить к вечернему ритуалу, проходит полчаса, а то и больше.
Есть что-то человеческое в жалобных звуках малышей. Послушаешь их — и еще одно старинное суеверие получает свое объяснение, подобно тому как надежным ключом служит знакомство с поведением и звуками сов.
В старину, когда всякому было известно, что такое лесная и прочая нечисть, когда люди с одного взгляда узнавали колдунов и ведьм, когда легче было встретить «даму в белом», чем столь распространенную в те времена сипуху с ее светлым оперением, в ту пору, говорят, жило существо, которое шведы, явно звукоподражательно, называли «мюлинг» — тоскующий, мятущийся дух некрещеного дитяти, чья злосчастная незамужняя мать, боясь дурной славы, удушила его тотчас после рождения. Мюлинг сетовал в тихие ночные часы, его стоны раздавались из стен или полов дома, где мать — разумеется! — замуровала мертвое тельце. Жуткое суеверие, типичное для тех времен, а навеяно оно было, думается мне, звуками, которые издают голодные, скучающие без матери барсучата. Именно эти звуки лучше всего проводит деревянная избушка-стетоскоп. Да я и сам слышал их от своих усыновленных барсучат, как только у них что-нибудь не ладилось.
Первые двое были самцы. Я прозвал их «мальчуганами», и эта кличка пристала к остальным моим питомцам из того же племени, хотя третий — и последний — выводок состоял из самца и самочки. Как и лисы до них, «мальчуганы» первое время обитали на Малом острове. Они живо освоили все лисьи убежища, но особенно прилежно копали землю под домиком площадью три на пять метров. Впрочем, барсучата оказались не единственными обитателями островка. Независимо от их желания им составлял компанию ручной горностай, которого я взялся приучать к воле по просьбе Нильса Линнмана. Этот юркий пострел основательно докучал им. Отъявленный озорник, Герман Мелин, он же герр Мелин, с младых ногтей привык играть и хулиганить вместе с добродушным псом Линнманов, и в барсуках он увидел подходящих товарищей для игр. Он вскакивал им на спину, дергал за уши — не сильно — и выкидывал всевозможные фортели, которые серьезные космачи вовсе не одобряли. Мне особенно запомнилось, как он любил красть у них еду. Прежде чем перевезти герра Мелина на Каменный остров, надо было добиться, чтобы он сам ловил мышей и полевок. К рыбе он был равнодушен, зато «мальчуганы» часто ее получали, да вот незадача — бросишь им свеженького окунька, а они с места стронуться не успеют, как бело-коричневая молния уносит добычу, пусть она размерами равна герру Мелину или даже превосходит его. Забросив рыбу на спину, зверек галопом отбегал в сторону. Отпустит, выждет, когда барсучки пойдут по следу, и только они приготовятся схватить лакомство — глядишь, герр Мелин опять его уволок. Но вот игра ему надоела, и раззадоренные барсучки, которым именно этот окунек теперь кажется самым вкусным на свете, затевают потасовку из-за рыбки с гарниром из листьев и хвои.
