Читаем без скачивания Четыре дня бедного человека - Жорж Сименон

Может быть, он сейчас сложит газету и сунет ее в карман?.. Он задевает прохожего и по этой причине чуть отклоняется от своего пути… Может быть, в этом его спасение?.. Нет, он снова, все так же читая газету, вслепую берет прежнее направление… Остается не больше пяти, трех шагов… Канализационный люк прямо перед ним, но он из-за газеты не видит его. Однако вы видите, вы знаете. Можно ли сказать, что этот человек не волен остановиться, перестать читать или даже повернуть назад? Так вот, господа, этот человек, который сейчас свалится в канализационный люк, является символом…

И этот человек — он, Франсуа Лекуэн. А все остальные — Марсель, Рене, Рауль, Вивиана, Буссу, м-ль Берта — зрители, наблюдающие, как человек с газетой приближается к открытому люку. Вот почему они смотрели на него с невольным испугом. Однако им известно лишь одно: он тоже знает, что люк открыт!

— Метрдотель, счет!

И все же Франсуа не знает, что обедает на этой террасе в последний раз.

— Ты к себе в редакцию?

— Только на минутку. Потом у меня встреча в городе.

Значит, Шартье не вернулся. М-ль Берта обедает в редакции: приносит с собой завтрак в аккуратно завязанном пакете. Она обещала позвонить, если Шартье подаст весть о себе. Трудно предположить, что он скрылся, чтобы присвоить пятнадцать или двадцать тысяч франков, полученных в Отейле. Много раз у него была возможность украсть куда большую сумму, однако он этого не делал. Положение, правда, обостряется, но у Шартье есть нюх и некоторый опыт…

Куда больше оснований полагать, что он попал в ловушку. Но тогда кто-то из своих должен был стукнуть в полицию. Кто же? Буссу? Рауль? Может быть, сам Пьебеф? А почему бы не Вивиана, которой Франсуа рассказывает практически все, что происходит в газете?

Разве она не призналась несколько минут назад, что ни за что не согласилась бы снова стать бедной?

— Откуда тебе известно, что сегодня вручение наград?

— После твоего звонка ко мне зашла Мими. Ее сестра замужем за архитектором. А их шестнадцатилетний сын тоже учится в коллеже Станислава. Я увижу тебя сегодня?

— Позвоню после пяти, а то и прямиком поеду к тебе.

— Я оставлю тебе записку, если вдруг выйду.

Франсуа разозлился на нее за эти слова. Кто знает, как пользуется Вивиана своей свободой? Но особенно чудовищным ему показалось, что в такой день, как сегодня, у нее могут быть другие занятия, кроме как ждать его.

И не важно, что ей ничего не известно. Она чувствует: происходит что-то серьезное. Буссу уже смылся. А если Шартье арестован, не начал ли он уже колоться?

В пределах Парижа устроить ему ловушку и произвести арест по всей форме могла только уголовная полиция. В таком случае Шартье находится на набережной Орфевр и Бутарель с удовольствием принимает участие в его допросе. А Шартье отнюдь не герой.

Подкидыш, сбежавший из приюта, выросший один в Бельвиле[2], сам пробивавшийся в жизни, он циничен, насмешлив и обладает кошачьей способностью падать на все четыре лапы.

Этому подрядчику Шартье должен был рассказать ту же самую историю: дескать, он пришел повидаться с ним по собственной воле, втайне от хозяина, потому что ему невыносимо видеть, как и т.д. и т.п. Никаких доказательств противного нет. И даже если будет вынесен приговор за нарушение законов о печати, хотя, к сожалению, это не тот случай, в тюрьму придется пойти Шартье как ответственному редактору.

Он однажды уже сидел, но давно, еще до Франсуа.

Признание это вырвалось у него случайно: как-то заговорили про фасоль, и Шартье заявил, что за год наелся ею на всю жизнь. В подробности он вдаваться не стал. Но, видимо, до призыва в армию у него было много недоразумений с полицией: службу он проходил в африканских батальонах, а туда направляют только самых отпетых.

А вот о службе он рассказывал с удовольствием и любил, к великому негодованию м-ль Берты, напевать у нее над ухом строевые песни из тех, что посолоней.

Франсуа оставил автомобиль возле Фуке, перешел Елисейские поля и поднялся к себе в кабинет.

— Был Шартье?

— Нет, — ответила м-ль Берта. — А Буссу приходил.

Франсуа на миг просиял. Известие подбодрило его. Но ненадолго.

— Что он сказал?

— Ничего. Набил портфель бумагами и ушел.

Ящики его стола пусты, Буссу даже не потрудился задвинуть их. М-ль Берта, конечно, все поняла и молча смотрела на Франсуа.

— А мой брат?

— Пошел обедать.

— Один?

— Его пригласил Буссу. Мсье Рауль обещал возвратиться к двум и принять сотрудников. (Было уже десять минут третьего.) Гонорары не подсчитаны, так что платить сегодня мы не сможем. Думаю, это и к лучшему.

Последняя фраза прозвучала весьма символично, особенно в устах м-ль Берты. Франсуа сухо — и тут же пожалел об этом — процедил:

— Все отложите, подсчитайте гонорары и начинайте платить.

— А деньги у вас есть?

— Вот. — Франсуа с некоторым сожалением протянул ей пачку денег и спросил:

— Но хоть вы-то не сбежите?

— А вот и я — с выжидательной интонацией возвестил вошедший Рауль, избавив м-ль Берту от необходимости отвечать, и тут же поинтересовался, но без тени тревоги в голосе, да еще и сопроводив вопрос красноречивым жестом:

— Что с Шартье? Сцапали? — У него хватило ума добавить:

— Я начинаю задумываться, поедет ли мой друг Боб этим летом на море. Кстати, ты идешь на вручение наград?

И этому известно, и этот вынуждает его думать о сыне! Но хуже всего, что Боб, очевидно, сообщил Раулю о вручении наград. Рауль взял обыкновение захаживать на улицу Деламбра, но по преимуществу в отсутствие Франсуа. Установить это ему не так уж сложно: он слышит телефонные переговоры Франсуа с Вивианой. Почему Боб ни разу не сказал отцу о визитах дяди? Стыдится дружбы со старым пьянчугой? Или боится огорчить Франсуа?

— Тебе придется в пять, а лучше пораньше быть в «Королевской таверне».

— Хорошо. А в чем дело?

Франсуа протянул ему записку Пьебефа.

— Ясно, — вздохнул Рауль и спросил:

— Сегодня платим? — Но увидев на столе м-ль Берты деньги, сам и ответил:

— Платим! Тогда начнем!

Через несколько минут сюда потянутся «драные коты», по выражению Шартье, приходящие несколько раз в месяц из самых отдаленных уголков Парижа и пригородов, чтобы получить свои полсотни франков за какую-нибудь мелкую информацию или рисунок. После их ухода в кабинете разит, как в курилке, и долго не выветривается запах пропотевшей одежды и заношенной обуви.

Франсуа был вне себя, оттого что придется ехать до Венсена в метро, но сейчас не время оспаривать инструкции Пьебефа; вероятно, он один знает, как обстоят дела.

Франсуа шел пешком по Елисейским полям. Возле ателье известного портного он увидел машину Рене и ее шофера.

И Франсуа с завистью подумал о Марселе. Чтобы быть неуязвимым для атак вроде той, что, похоже, началась сейчас, нужно перейти некий рубеж, которого Франсуа еще далеко не достиг.

Через тестя Марсель является, так сказать, гадиной во втором поколении, если воспользоваться определением Рауля, зато его дочери и их дети будут вполне респектабельными особами, а потом начнется падение, как у Лекуэнов и Найлей: пойдут благовоспитанные, благомыслящие люди, которые будут вспоминать былое великолепие семьи и скулить по поводу своих неудач. И в одном из поколений появятся мальчики вроде Марселя, Рауля и Франсуа.

А пока что в одной из ветвей Лекуэнов-Найлей есть мальчик по имени Боб, который учится в коллеже Станислава с кичливыми маленькими богачами.

С площади Согласия Франсуа свернул на улицу Буасси-д'Англа — просто так, чтобы зайти в бистро. На него внезапно дохнуло давним туманом, окутывавшим некогда горемыку Франсуа Лекуэна, который бродил в одиночестве по бесконечным ущельям улиц и вел разговор с самим собой. Тоска по прошлому пронзила его, и он вдруг задал себе вопрос: а действительно ли был несчастен тот Франсуа?

Да, он выпивал у каждой стойки. Пропивал большую часть тех ничтожных денег, которые добывал с таким трудом ценой мелких плутней и унижений. Но зато, когда туман сгущался до соответствующей плотности, в нем было уютно, как собаке в ее конуре. Ах, как это возбуждало: смотреть с мучительной завистью на мир, наталкиваться на высоченные дома, которые казались стенами нарочно возведенными, чтобы размозжить о них голову.

Он был маленький, слабый; судьба ожесточилась против него, преследовала изо дня в день, разражаясь после каждого точно нацеленного удара злобным громоподобным смехом. Стоило ему показать, что он распрямляется, что он увидел луч надежды и потянулся к нему, как чудовище тут же изобретало новую напасть, чтобы поставить его на колени. В ту пору он завидовал даже проституткам. Не только Вивиане, но и Фельдфебелю.

Завидовал клошарам: они каждую неделю имеют право на миску горячего супа и место в барже-ночлежке Армии Спасения, а в новогоднюю ночь для них устраивается праздничный ужин.