боль от света, но ее энергии хватило не больше, чем на пару нестройных предложений и протяжный стон. Колдблад распахнул пошире ставни и с явным удовольствием вдохнул свежий морозный воздух.
— Не надо, — сказала Оливия. — Здесь и без того холодно.
— Холодно, если сидеть без движения.
Оливия попробовала потуже запахнуться в плед, рукой закрываясь от невыносимого потока света. Граф был поражен, до чего сильно она похудела. Щеки ввалились внутрь, как у старухи, а нос, подбородок и скулы, напротив, выступили четко, как на гипсовом слепке. Губы потрескались, под глазами залегла синева. Боль, отразившаяся в мутном взгляде, вновь напомнила графу о той истории, которую Оливия решилась ему рассказать несколько дней спустя ее неудавшейся попытки самоубийства. Истории, уложившийся в один ярмарочный день, не богатой подробностями, но с роковым финалом. Этот финал, эти последние слова теперь часто возникали в памяти графа, стоило ему только подумать об Оливии. И тогда он тер правую бровь, чтобы скрыть нервную дрожь, а в памяти его продолжал звучать ровный голос леди Колдблад: «Мальчик родился здоровый, крепкий… Как хорошо, что осень была теплая и вода в пруду еще не замерзла…». Тогда после этих слов Оливия надолго замолчала: несколько минут граф слушал лишь хруст ледяной корки под каблуками и клекочущие голоса больших черных птиц, расположившихся на ветвях столетних деревьев, — он уже почти решился нарушить тишину, как вдруг Оливия судорожно прижала ладонь к лицу и, оступившись, начала терять равновесие. Граф подхватил ее, чтобы не дать упасть, и почувствовал, как ее тело сотрясает мелкая дрожь. Она пыталась найти утешение в его объятиях, но это было все равно что искать тепла в ледяной пещере. Колдблад не мог дать ей того, что ей было нужно.
Ее откровенность будто что-то сломала в нем, и теперь граф почти сожалел о том, что вытянул из Оливии эту надрывную исповедь. Внезапно он утратил объективность и больше не мог смотреть на свою супругу прежними глазами, и уж точно не мог продолжать пытаться претворить в жизнь свои первоначальные замыслы. Но если страдания Оливии и смягчили его, то благодаря не чувству сострадания, а чувству сопричастия: в муках Оливии он разглядел отражение мук собственных. Из средства для достижения цели Оливия превратилась в союзницу: ведь, как и граф, она одновременно была жертвой провидения и убийцей, обреченной нести на себе бремя вины. Как и граф, она охладела по своей воле, она запечатала свое сердце, закрыла его на замок и выбросила ключ. Высокомерные и бесстрастные, они были проекциями друг друга. И обнаружив это, Колдблад впервые за много лет почувствовал, как плен одиночества отпускает его. Теперь в его мире холода и мрака их было двое, и волею судеб они оказались нужны друг другу.
Граф нащупал руку Оливии. Обручальное кольцо болталось на исхудавшем пальце.
— Не стоит с головой бросаться в омут самобичевания: никому от этого лучше не будет.
Оливия проглотила ком в горле и тихо произнесла, разглядывая кисти пледа:
— Я хочу, чтобы вы ушли.
Отпустив ее руку, граф выпрямился и теперь стоял в потоке света, льющегося из открытого окна, возвышаясь над ней, как скульптура громовержца. Оливия мимоходом подумала, что он похож на ангела мести, явившегося ее покарать, но вслух ничего не сказала, боясь что это его задержит, а общество Колдблада теперь было ей невыносимо.
— Где все книги? Раньше две-три всегда лежали на прикроватной тумбочке, несколько томов — в кресле, в котором ты сейчас сидишь, и целая груда — в том углу, — указал концом трости Колдблад. — Сейчас я не вижу ни одной.
— Вы наблюдательны. Я попросила отнести их обратно. Я больше не хочу читать. И вас видеть я тоже больше не хочу. Пожалуйста, оставьте меня.
— И вам больше неинтересно, зачем вы здесь, в Колдфилде?
Оливия снисходительно улыбнулась. Граф обратил внимание, как разительно изменился ее взгляд: он был уже не метущийся, поверхностный, дерзкий и испуганный, но прямой, отстраненный и бесстрашный. Так мог смотреть только тот, кто стоял одной ногой в могиле.
— Уже нет, — тихо сказала Оливия. — Я вас больше не боюсь и не питаю к вам ненависти. И глупые игры мне надоели. Если вашей конечной целью было убить меня, как и других девушек в подземелье, можете приступать.
— Ты была в подземелье, — ледяным тоном констатировал граф. — Невзирая на мои запреты, ты все-таки…
— И нашла там трупы, — бесцеремонно перебила Оливия. — Почему бы вам не сказать мне прямо: вы собираетесь убить меня?
Тишина, повисшая в комнате, была настолько осязаема, что хотелось стряхнуть ее с кожи. Колдблад медленно опустился на колени перед креслом, не сводя с нее глаз. Кем была эта девушка перед ним? До этого он знал жестокую, расчетливую, избалованную пустышку, чье сердце могло сберечь Себастьяну жизнь, но теперь, увидев скрытое, он осознал, что холод, подарив ему силу, сделал его слепым. Он выбрал раскаявшееся сердце — неправильное сердце. Он прогадал.
— Как меня называют в окрестностях Роузвилла и Гилдхолла? — вдруг спросил Колдблад.
Оливия непонимающе нахмурилась:
— Вас? Тот-Кто-Живет-На-Холме. А что?
— Что говорит легенда?
— Какая именно? Их много. В основном, что Тот-Кто-Живет-на-Холме ест детей, которые плохо себя ведут. Или похищает новобрачных девушек. Что он…вы… бессмертны, что чудовищно уродливы, — она пожала плечами. — Что Тот-Кто-Живет-На-Холме властвует на стужей. Мне продолжать?
— Не стоит. Но я вам подскажу: кое-что из произнесенного вами верно, — сказал граф.
— Что вы чудовищны уродливы? — несмотря на неподходящий момент, не удержалась, чтобы не съязвить Оливия, все еще не понимавшая, к чему он клонит.
— Не это, — сухо ответил граф. — Последнее. В других частях света меня называют не Тот-Кто-Живет-На-Холме, но Хранитель севера, или Ледяной Король.
— Ледяной Король? — недоверчиво переспросила Оливия.
— Да.
— Мифическая фигура, создающая зиму?
— Да.
Отведя взгляд в сторону, Оливия подумала, какие удивительные формы способно принимать безумие. Знатный, образованный человек, граф, убежден, что он колдун, властвующий над холодами. Она всегда подозревала, что Колдблад плохо ладит с рассудком и, когда этому нашлось подтверждение, ощутила скорее облегчение, нежели шок. На самом деле, это была примерно та правда, на которую она настроилась и которую ожидала услышать. В Колдфилде, в этом уединенном, промозглом поместье, раздираемом северными ветрами, не мудрено сойти с ума и вообразить, что зима хочет тебе покориться. Оливии вспомнилось, как страстно раньше она желала любви графа — как давно это было! — и она задалась вопросом, на что была бы похожа любовь такого человека: вылечила ли бы она его разум или, напротив, стала бы маниакальной одержимостью? Все эти мысли пронеслись одновременно, как стая
