— Что-нибудь дерзкое, — сказала она, глядя на меня своими синими глазами.
— Совсем нет, — ответил я. — Я только попросил этого, — и поцеловал ее в щеку, но в ответ меня так ударили по уху, что в нем пять минут раздавался звон. — Ох, — прибавил я, — это нечестно. Я ухаживал за вами, как вы хотели, «по-латыни».
— А я ответила вам, как и предупреждала, по-английски, — возразила Мэри, покраснев до самого лба, но заливаясь громким смехом. — Теперь я вижу, что вы не умеете ухаживать. Вы были слишком дерзки; впрочем, я сама виновата и должна благодарить только себя. Надеюсь, вам не слишком больно? Мне было бы жалко, если бы было так. Но довольно латыни; с меня достаточно.
— Тогда лучше будем друзьями, — ответил я, протягивая ей руку.
— Этого-то я и хотела по-настоящему, хотя и наговорила вам всяких глупостей, — сказала Мэри. — Я чувствую, мы будем друзьями. Мистер Тернбулл уверял, что вы хотите быть учеником отца, что вы добрый, красивый, умный и скромный малый, а так как ученик отца должен жить у нас в доме, мне больше хотелось, чтобы с нами жил человек такого рода, а не какой-нибудь безобразный, неловкий грубиян, который…
— Не сумел бы ухаживать за вами? — спросил я.
— Не сумел бы сделаться моим товарищем, — возразила Мэри. — Я совсем не хочу, чтобы вы за мной ухаживали. Слушайте, все свое свободное время отец проводит в пивной с трубкой; я очень скучаю, и, когда мне нечего делать, смотрю из окна и строю гримасы проходящим. А потому, видите, Джейкоб, мы должны подружиться. Я не буду часто ссориться с вами, но иногда все-таки побранюсь… так… для разнообразия и ради удовольствия помириться. Вы слышите меня, или вы о чем-нибудь думаете?
— Я думаю, что вы очень странная девушка.
— Может быть, но я не виновата в этом. Моя мать умерла, когда мне было пять лет, отец не мог поместить меня в школу, а потому запирал на целый день одну до своего возвращения с перевоза; только когда мне минуло семь лет, дверь стали оставлять открытой. Я никогда не забуду дня, в который отец сказал, что доверяет мне. Я вообразила себя взрослой женщиной. Помню, что я часто выглядывала из дома, и мне хотелось убежать. Я отходила на два, на три ярда от дверей, но чувствовала такой страх, что пряталась назад. Я редко выходила из дому на час и никогда не бывала где-нибудь дальше Фулгама.
— Значит, вы не учились в школе?
— О нет, никогда, и жалею об этом. Я смотрю, как школьницы идут домой, такие веселые, с сумками за плечами, и думаю, что только из удовольствия ходить в школу и возвращаться назад я училась бы хорошо.
— Хотите научиться читать и писать?
— А вы научите меня? — спросила Мэри, заглядывая мне в глаза.
— С удовольствием, — ответил я смеясь. — И мы будем проводить вечера за этим занятием лучше, чем за ухаживанием. Я научу вас всему, что сам знаю, Мэри, если только вы захотите учиться… Кроме латыни, этого с нас довольно.
— О, я так буду любить вас за это, — серьезно ответила она, — любить за вашу доброту; а вы не любите меня, вот и все.
— Но вот, Мэри, раз мы будем такими добрыми друзьями, мне необходимо, чтобы и ваш отец был моим другом, поэтому скажите мне, что он за человек.
— Хорошо. Во-первых, у него очень хороший характер. Работает он много, но мог бы получать больше, если бы не любил курить в трактире. От меня он требует только, чтобы его обед был готов вовремя, белье чисто и дом в порядке. Он никогда не пьет лишку и всегда говорит вежливо. Но он слишком часто оставляет меня одну и слишком много говорит о «человеческой природе».
— Как же он может говорить с вами, ведь он глух.
— Дайте мне вашу руку; так, теперь обещайте… — я делаю большую глупость, а именно доверяюсь человеку, — обещайте никогда не повторять того, что я расскажу.
— Хорошо, обещаю, — ответил я, предполагая, что ее тайна не имеет значения.
— Ну так… помните, вы обещали… Отец слышит не хуже вас или меня.
— Неужели! — вскрикнул я. — Да ведь все его зовут глухарем Степлтоном?
— Знаю, и он всех уверяет, будто глух, но поступает так, чтобы получать лишние деньги.
— Как он может таким путем получать деньги?
— Многие деловые люди едут по реке и разговаривают о своих делах, не желая, чтобы их кто-нибудь слышал. В таких случаях они всегда нанимают глухаря Степлтона, и он получает больше, чем остальные яличники, а работает меньше.
— Но как же он будет делать теперь, когда я поступил к нему?
— Я думаю, он скажет вам то, что я разболтала, но до тех пор держите ваше обещание. Теперь отправляйтесь куда хотите, потому что я должна пойти в кухню готовить обед.
— Мне нечего делать, могу я помочь вам?
— Конечно, можете. И разговаривайте со мной. Ну, вымойте картофель, а потом я найду вам какое-нибудь другое занятие.
Я пошел за Мэри Степлтон в кухню, и вскоре мы работали, очень шумели, смеялись, болтали, раздували огонь и готовили обед. К тому времени как вернулся ее отец, мы уже были задушевными друзьями.
ГЛАВА XXII
Очень дидактическая, в ней говорится о человеческой природе. Поистине в ней заключается достаточно материала, чтобы создать целую систему и с полдюжины теорий в том виде, в каком это делается теперь
Когда мы сели за стол, я заметил, что старый Степлтон отвечал на все вопросы, заданные обыкновенным голосом, и сказал ему, что он не так глух, как я думал.
— Нет, нет, — ответил старик, — в доме я слышу хорошо, но на открытом воздухе ничего не слышу на расстоянии двух ярдов. На открытом воздухе всегда говорите мне на ухо, но негромко, и тогда я буду хорошо слышать вас.
Я уловил веселый взгляд синих глаз Мэри и ничего не ответил.
— Боюсь — мороз продержится, — продолжал Степлтон, — и несколько дней у нас не будет дела. Зима — беда для нас! Впрочем, я курю свою трубку и раздумываю о человеческой природе. Но что будете делать вы, Джейкоб, не знаю.
— Он будет учить меня читать и писать, — ответила Мэри.
— Нужно ли это? — произнес Степлтон. — Зачем тебе читать и писать? У нас, людей, и без того слишком много «чувств», а если мы еще нагрузим себя ученостью, для нас же будет хуже.
— А сколько у нас чувств, отец?
— Сколько, не знаю, но достаточно, чтобы ставить нас в тупик.
— Только пять, — сказал я. — Прежде всего — слух.
— Да, — ответил Степлтон, — слух иногда полезен, но потеря слуха бывает удобнее. С тех пор как я потерял лучшую часть слуха, я получаю вдвое больше денег.
— Ну, затем зрение, — продолжал я.
— Зрение по временам полезно, сознаюсь, но переправляющиеся через реку зачастую дают крону, если видят, что ты не замечаешь их.
— Теперь мы дошли до вкуса.
