Читаем без скачивания Из варяг в Индию - Валерий Ярхо

Ешнезер сам отнес стаканы в ханский дворец и очень порадовал ими хана, который, несмотря на запреты ислама, тайком злоупотреблял горячительными напитками. Пил он со своими приближенными, среди которых у него были несколько любовников, в том числе и известный нам ходжаш-мегрем, игравший роль тюклюба — пассивного партнера ханских сексуальных забав. Дома, впрочем, у него имелся собственный тюклюб — юноша пятнадцати лет. Удивляться тому нечего — педерастия была обычным явлением при дворах восточных владык, которым приедались гаремы.

В молодые годы хан слыл гулякой, любил покурить кальян с гашишем, но потом «взялся за ум» и покончил с этим увлечением. Более того, как всякий «завязавший», он обрушился на наркоманов, приказав тому, кто будет пойман за курением кальяна, разрезать щеки и рот. То же самое наказание полагалось за пьянство. Правда, ситуацию это мало изменило, и в Хиве по-прежнему повсюду «пыхали траву».

Не знавший о столь радикальном изменении привычек хана и о запретах, наложенных им на курение и выпивку, Муравьев попал впросак, поднеся ему среди других даров изящный кальян из стекла. Такого прибора в Хиве не видали, и это спасло положение. На вопрос хана: «Что это такое?» — юзбаши, который представлял дары, сказал, что это сосуд для хранения уксуса. Но особенный восторг вызвала лупа Муравьева, которой он выжигал солнечными лучами на деревяшках буквы и поджигал солому. На дивное зрелище приходили посмотреть знатные узбеки и дивились словно мальчишки, споря: может ли такие свойства иметь обыкновенное стекло?

Отправив подарки по всем нужным адресам, посол опять погрузился в вынужденное безделье, если, конечно, не считать за занятие прием различных посетителей. Все они желали получить от Муравьева какие-нибудь дары. Особенно много ходило таможенных чиновников, которых в своих записях Муравьев характеризовал как «мерзкое отродье человеческое». Был он с ними «горд и откровенно груб», что, впрочем, производило самое благоприятное впечатление, ибо, по местным понятиям, так и должен был держаться посол великой страны, чтобы внушить уважение к себе и монарху, которого он представляет.

Зная, что его подслушивают, Муравьев вел с Петровичем нарочито громкие разговоры о великих достоинствах хана Мухаммед-Рахима, о силе его и о преимуществах хивинцев над персиянами. Если же им нужно было сказать нечто не предназначенное для чужих ушей, они переходили на немецкий язык, который вряд ли кто знал в Хиве.

Учтивость принимающей стороны достигла верха предупредительности, когда приставы и мехтер, видя, что сидящий взаперти посол откровенно скучает, привели к нему муллу Сида, человека лет сорока, очень умного, образованного и ловкого в беседе. Мулла очень удачно шутил, умел говорить приятно и интересно на разнообразные темы и был великолепным шахматистом; как записал Муравьев, «шахматная игра в большом ходу в Хиве, и никогда не встречал более умелого игрока, чем мулла Сеид». Это и было основной профессией муллы — он был «развлекатель» скучавшей хивинской знати. Со смехом он сказал, что вот уж четырнадцать лет, как имеет свой дом в предместье, но не может в нем жить, так как приходится ночевать все время по гостям. Хозяева богатых домов кормили и поили его, дарили вещи и давали деньги, а он проводил с ними вечера, поигрывая в шахматишки, сочинял для них стихи, читал вслух книги, рассказывал сказки или на память что-нибудь интересное. Сеид знал персидский, арабский и турецкий языки, прочел множество книг, делал собственные переводы и умел пересказывать самые сложные для понимания «книжные вещи» простым и ясным для хивинских вельмож языком. Он отлично знал древнюю историю стран Востока и, рассказывая из нее что-нибудь, очень к месту вплетал стихи классиков. Разговаривая с Муравьевым, мулла Сеид жаловался на трудные времена: хан строг, не позволяет пить водку и курить «траву», которую в Хиве называли «бенга». Сеид мастерски развлекал гостя до глубокой ночи и ушел вознагражденный золотой монетой.

Ожидание ханской аудиенции затянулось. Но вот 20 ноября, ближе к вечеру, в дом явился ходжаш-мегрем и объявил, что повелитель требует русского посла к себе. Готовясь к визиту, Муравьев облачился в парадный мундир, с которого еще раньше спорол шитый воротник, заменив его на красный. Эта предосторожность была предпринята, чтобы кто-нибудь из русских, живущих при ханском дворце, не смог определить род его службы по форменному воротнику. Долгое препирательство вызвало оружие посла: у Муравьева была черкесская шашка; по обычаю к хану нельзя было входить с оружием, но на шашке был темляк, символ воинского звания Муравьева, пожалованного ему царем. Он счел оскорбительным требование снять шашку, но после долгих разговоров все-таки согласился. Когда решительно все было улажено, целое шествие вышло из ворот дома мехтера Ага-Юсуфа: впереди шли два юзбаши и приставы, охрана толстыми дубинами разгоняла народ, толпившийся на улицах в огромном количестве; полно зевак стояло на плоских крышах хивинских мазанок. От дома мехтера до ханского дворца было примерно четверть версты, и Муравьев, стараясь «шествовать подобающим образом», проделал этот путь, проходивший в основном по узким переулкам, степенно и гордо. У ворот дворца процессию остановила стража, и капитан присел в окружении чиновников и приставов. Тем временем, согласно ритуалу, о них было доложено хану, и вскоре из ворот вышли придворные, почтительно приглашая господина посла пройти во дворец.

Ханский дворец произвел на капитана приятное впечатление, но того восторга, с которым он описывал каналы Хивы, в его записях не чувствуется. Он отметил, что кирпичные ворота очень хорошо выстроены, а дворцовый двор представляет из себя песчаную площадку, окруженную глиняными, не очень чистыми стенами, под которыми расположились киргизские послы — шестьдесят три человека, приехавшие на поклон к Мухаммед-Рахиму. Из этого двора капитана повели в следующий, бывший родом арсенала, — здесь были выставлены семь старых пушек на сломанных лафетах. Возле орудий ход процессии немного замедлился, чтобы посол воочию мог убедиться в наличии у хана собственной артиллерии, но офицера эта «демонстрация военной мощи» нисколько не поразила — было видно, что пушками уже давно никто не занимается. В третьем дворе располагалась палата, называемая Чернюш-хане. Там обычно собирался совет инаков и знатных узбеков. Посла ввели в коридор, крыша которого была крыта простым камышом, пол был земляной и неровный, а стены очень грязные, и через него вышли в четвертый двор. Этот двор был больше предыдущих, но гораздо грязнее, к тому же он зарос степной травой. Посреди двора стояла большая кибитка, и юзбаши, поклонившись послу, сказал, что хан ждет посла в ней.

К Муравьеву подошел человек, закутанный в засаленный тулуп, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: это русский и, судя по вырванным ноздрям, беглый каторжник. Этот человек попытался взять посла за шарф, и Муравьев подумал, что его нарочно лишили оружия и теперь собираются убить на этом пустом и грязном дворе. Он решил биться до конца и приготовился хватить безносого кулаком, чем перепугал его до крайности. Тот отскочил в сторону, а юзбаши спешно стал объяснять, что это такой обычай — вести посла к хану. Посол успокоился, но безносый только изображал, что ведет его, опасаясь прикоснуться к такому скорому на руку человеку.

Хан сидел в кибитке на хорасанском ковре в халате из красного сукна, подаренном Муравьевым по приезде, на голове его была белая чалма. У входа в кибитку стояли мехтер Ага-Юсуф и ходжаш-мегрем — так Муравьев впервые увидел мехтера, человека, гостеприимством которого он пользовался все дни, что провел в городе.

Хан Мухаммед-Рахим был мужчиной рослым и «широким в кости», говорили, что никакая лошадь не могла его везти более двух часов кряду. После приветствий он спросил через переводчика: «Зачем ты приехал и какую имеешь просьбу ко мне?»

Муравьев почтительно отвечал заученной речью о том, что послан победителем персов, отвоевавшим у них земли и крепости на Кавказе, с письмом для хана, которое он имел честь вручить ему. Хан подтвердил, что читал письмо, и попросил рассказать то, что, как было написано в письме, ему велено передать на словах при личной встрече. Капитан повел речь о новом караванном маршруте, ведущем не к Мангышлаку, а к Красноводску, где русские намерены устроить торговую гавань.

Хан согласился, что этот путь короче, но тут же привел резоны «против». Мангышлакская дорога для хивинских караванов привычнее и безопаснее, так как проходит через земли его подданных, в то время как туркмены-иомуды ему не подчинены и склонны поддерживать персов. Дорога к Красноводску опасна для хивинских караванов, и он не согласен подвергать своих людей риску.

Муравьев согласился, что туркмены народ воинственный и малоуправляемый, но они отлично понимают язык силы. Средства же убеждения туркмен Россия хану предоставит: свинец, порох, даже орудия. На это хан ответил, что свинец, порох и, как посол мог заметить, пушки у него имеются собственные. Тогда Муравьев стал просить хана отправить в Тифлис к главнокомандующему Ермолову нескольких надежных людей для ведения переговоров, а сам он, тотчас же по возвращении, будет послан в столицу, с докладом императору о том приеме, который ему оказали в Хиве.