Сколь бы ни был геодец противен Марку, но определенный смысл в его словах имелся. Туземцы уже почти затушили пламя, и между лесом и деревней пролегла голая черная полоса. Гореть тут было нечему. Салливан развернулся и зашагал к палатке. Всю дорогу ему казалось, что спину между лопатками сверлит насмешливый взгляд.
Кроме конфуза с пожогом, Салливана преследовали и другие неудачи. Мальчишка послушно являлся к Красному Лбу и брал лекарство, но разговорить его, как в первый день, не удавалось.
Марк вернулся к записям с флэшки. Половина файлов по-прежнему не открывалась. Он только сообразил, что файлы содержат какую-то закодированную аудиозапись, но программа для прослушивания этого формата осталась на комме старого викторианца. Однако кое-что Марку сделать удалось. Он задумался, что объединяет перечисленные в базе данных планеты, и горько сожалел, что не может подключиться к земной сети – через ИНКу проходили только короткие импульсные пакеты сигналов. И все же совсем безоружным в этот бой Марку вступать не пришлось. Под рукой имелся предусмотрительно загруженный на комм планетарный каталог Хейфеца, четвертое исправленное издание. Марк написал коротенькую и простую программу, сортирующую миры Приграничья по нескольким параметрам: масса, наклон оси, удаленность от звезды, эллипсоидность орбиты, расстояние от Земли и прочее. По всему выходило, что, кроме галактического адреса – относительной близости к бете Ориона, Ригелю, – планеты объединяет лишь одно. А именно, намного более мощная по сравнению с земной магнитосфера. Тут Салливан вспомнил пиктограмму и радостно присвистнул. Если у этой кривой и был пик, то как раз там, на пике, лежали Геод и Новая Яма-то. Обе планеты выходили из рамок нормального распределения. Их магнитосфера отличалась такой интенсивностью, что больше подошла бы небольшой звезде – скажем, белому карлику. Ученые долго бились над загадкой и в конце концов списали все на деятельность Предтеч.
Эту завиральную теорию Марк слышал еще в школьные годы, и что неудивительно, от Лауры. В детстве она готова была поверить в любую чушь, лишь бы чушь казалась таинственной и красивой. Отсюда, может, и ее временное увлечение апокалиптиками. Когда они с Марком познакомились, девчонка как раз носилась с модной в те годы теорией происхождения Ориона. Мол, созвездие возникло в результате миниатюрной копии Большого Взрыва, и его молодые звезды все еще разлетаются. Когда Марк поинтересовался, откуда в их старушке-галактике взялось сверхплотное вещество, Лаури, не моргнув глазом, заявила, что оно прорвалось из параллельной вселенной. Юный Салливан не сдержал обидного смеха, о чем тут же и пожалел – подружка надулась и не разговаривала с ним больше недели.
Предтечи были не лучше сверхплотного вещества, хотя, конечно, с Геодом и Ямато оставалось много непонятного. Откуда у совсем молодых по галактическим меркам Ригеля и Бетельгейзе взяться планетам, да еще планетам с органической жизнью? Опять же не поддающаяся объяснению мощь магнитосферы, без которой близость огненных гигантов превратила бы поверхность планет в кипящий ад. Все это подкармливало защитников теории искусственного происхождения двух странных небесных тел. Как раз когда Марк сражался за свою диссертацию, по физическому факультету Королевского колледжа поползли слухи об отличной от земной природе времени на Ямато. Сейчас оба мира были закрыты для землян. Если верить щедрым на домыслы любителям сенсаций, на Ямато развилась странная, чуть ли не феодальная цивилизация. О Геоде не знали вообще ничего – кроме, понятно, эсхатологических настроений его обитателей. Впрочем, где еще и ждать апокалипсиса, как не под мерцающим оком Бе-тельгейзе?
Салливан отвлекся от бесполезных рассуждений и вновь уставился на результат своих трудов. Диаграмма мерцала над панелью комма. Крутящиеся шарики – планеты, рядом с каждой светящимися буквами выведено название. Ямато и Геод высоко вверху. Намного ниже и все же третьей в распределении по интенсивности магнитосферы кружилась бело-синяя малышка Вайолет. Теперь, по крайней мере, понятно, отчего именно ее выбрал старый викторианец. Этнография тут, кажется, действительно была ни при чем.
Ямато, Вайолет. Терра, крутившаяся вокруг желтого карлика Гелиос-5 – практически двойника земного Солнца. И всего в десяти световых годах от Вайолет… Марк пораскинул мозгами и внес в диаграмму еще один параметр – близость к Ригелю. И присвистнул. Все планеты, за исключением Геода, улеглись на аккуратную прямую. Чем ближе к голубому гиганту, тем сильнее магнитосфера с максимумом, приходящимся на Новую Ямато. Что-то в этом есть… Перед глазами мелькнула пиктограмма. Распустившийся белый тюльпан… При чем здесь цветок?
В те дни, прячась от жары в относительной прохладе палатки и корпя над схемами, Марк не раз спрашивал себя – чего он бьется? Не легче ли просто отловить любого туземца, да хоть давешнего рыболова Синкту, болтливого тестя сварливой невестки, и попробовать наложить «узы»? Ничего сложного, минутное дело. Если теория Франческо верна и способности Салливана многократно усилились, Синкту у него будет ловить рыбу прямо посреди деревенской площади. Или отвести его подальше, чтобы не вмешался Ван Драавен…
Ван Драавен. Вот уж кому не стоило знать об опытах старого викторианца.
Останавливали Салливана три вещи.
Первое. Он не слишком доверял записям Паолини. Под конец жизни старик определенно спятил. Марк уже давно не считал, что геодец напрямую расправился с отцом Франческо. Нет, не тот тип. Не стал бы он спихивать викторианца со скалы. Если и сделал что-то, то тишком. Марк так пока и не улучил возможности проверить гербарий миссионера – между тем безумие и галлюцинации идут бок о бок с навязчивыми идеями. Правда, отец Франческо начал свою работу задолго до прибытия на Вайолет, но почему бы не поспособствовать шизофрении природными средствами? Натуропатия – мать наук.
Второе. Сам геодец. Как бы они с Марком ни старались держаться друг от друга подальше, а сталкиваться все же приходилось. Попыток прочесть Ван Драавена землянин больше не делал, но и без этого, если бы Марк заделался оператором, эффект «заглушки» был бы ему обеспечен. Между тем ни тошноты, ни головокружения в присутствии миссионера он не ощущал.
И третье… Третье, в чем Марк боялся признаться себе самому. Сны. Сны, от которых он пробуждался в холодном поту, наполовину вывалившись из спального мешка, скребя скрюченными пальцами днище палатки. Сны о личинке. О тонких ниточках, живых и беспокойных волосках, прорастающих сквозь плоть. О жвалах, жальцах, мандибулах, впивающихся в живое и мягкое. О липком коконе, из которого на свет пробивается… Марк стонал и переворачивался на другой бок, и в лицо ему светила рассеченная пополам луна, и дьявол на пороге церквушки требовал своего… Задохнувшись, викторианец просыпался в уютном чреве палатки и долго еще сидел, обнимая колени, не решался уснуть. Порой он так мучился до рассвета.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
