— Леди Виннистэр, — я мысленно уговариваю себя не испортить этот идеальный холодный и поучительный тон, — поправьте меня, если я вдруг ошибаюсь, но ваш титул по рождению стоит гораздо ниже герцогского. Поэтому, как мне кажется, раз вы удивили нас всех своими выдающимися хозяйственными талантами, самое время показать и уровень вашего воспитания, выказав герцогине все положенные почести.
После этих моих слов тишина повисает такая, какой не было и при появлении короля.
У меня нет иллюзий на счет маркизы. Она не того полета птица, чтобы начать отвешивать колоны девице, которую, кажется, решила втоптать в грязь максимально быстро и эффектно. А, может, у них с герцогом это было задумано?
Не поднимать голову, не смотреть вверх.
Только на маркизу.
Пришпилить ее взглядом к полу, как какое-то мерзкое насекомое. И пусть не думает, что ее «модный вид» действует абсолютно на всех.
— Герцогиня, — леди Виннистэр впервые, пусть и на мгновение, сбрасывает марку показной благости, глядя на меня с совершенным отвращением, — если вы полагаете, что мы с вами равны или, упаси Боги, вам хватает наглости считать себя выше, то вы еще глупее, чем ваш заслуженно казненный отец.
Это уже удар в самое больное место.
Кем бы ни были настоящая герцогиня, но об отце она всегда вспоминала с любовью и теплом. Мне, сироте, эти чувства были незнакомы, но то, что она искренне скорбела по этой утрате, можно не сомневаться.
— Маркиза, — отчего-то очень быстро вскипаю я, — вы не смеете пачкать своим черным ядом светлую память о моем отце!
Тишина сгущается до состояния толщи воды над головой, которая давит на макушку, на ушные перепонки, на веки. Однажды я едва не утонула в пруду, и то ощущение мне хорошо знакомо — когда мир вокруг вдруг становится убийственным, хоть едва ли меняется.
Так и эта тишина — она вот-вот меня прикончит, если не случится чудо и…
— Леди давно пора завтракать, — стальным, как лом приказом, вторгается в нашу потасовку герцог.
Когда успел спуститься? Его появление не заметила только я?
Когда девушки не двигаются с места, бормочет себе под нос грязные проклятия, а потом так звонко хлопает в ладоши, что разноцветная стая высокородных девиц, словно птицы, срывается с места, на короткое время образуя в дверном проеме настоящую давку.
В зале остаемся только мы втроем, и стоит мне сделать шаг к выходу, как герцог останавливает мое бегство коротким приказом:
— Вас, юная леди, я не отпускал.
Да что ж за напасть!
Глава тридцать вторая
Герцог
И вот из-за этой дрянной девчонки я полночи не спал, ворочался из стороны в сторону, как окорок на вертеле, пытаясь решить, чему удобнее лежать на треклятом диване — моему заду, моей спине или лучше все-таки вытянуть ноги с проклятущими коленями? А потом, когда, наконец, уснул, приснилось такое, что не приведи Хаос.
Так что можно смело сказать, что эту ночь я провел, как во времена бурной солдатской молодости, когда и окоп был вполне себе койкой, и шлюха — вполне себе красоткой.
Зато еле-еле нашел разумное логическое объяснение своему вчерашнему «акту невиданного милосердия». Герцогиня просто до язвенного зуда сильно похожа на ту сладкую малышку в скучной одежке послушницы, а после того, как я «вкусил» демонической крови, у меня появилась какая-то нездоровая тяга испохабить все чистое и невинное. В тех формах, о которым не следует знать милым, не вкусившим мужской поцелуй девицам, краснеющим от стыда до самых ушей от одних лишь намеков.
Бездна задери!
Я же спустился сюда, чтобы прекратить надвигающуюся грозу, а вместо этого размышляю о том, будет ли моя постель пахнуть ее девичьим ароматом.
Ну его к бесам! Нужно приказать горничной сменить каждую тряпку, чтобы от мерзавки не осталось и следа.
— Я… голодна, Ваша Светлость, — спокойно и даже почти смиренно говорит герцогиня.
Ну просто ангел во плоти.
Так и хочется разодрать на ней это скучное платье кладовой землеройки и поглядеть, не прячет ли девица Лу’На крылья.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
А самое прискорбное, что я вынужден признать — вела она себя просто идеально.
Порода — она и в Артании, и в Барре и даже в Бездне — порода. И тут маркизе с ее титулом, приколоченным к не самому изысканному коктейлю ее родословной, противопоставить нечего.
Проклятье, я ведь любовался на эту перепалку.
И в глубине души надеялся, что девчонка не даст себя сломить и не станет молча вытирать очередной плевок.
Но сейчас, когда разум все же возобладал над чувствами, я вынужден устроить ей взбучку.
Потому что, какой бы милой и славной не казалась герцогиня, она — все равно та смеющая соплячка, которая хлопала в ладоши, когда палач брал из жаровни раскаленное до бела клеймо.
— Герцогиня Лу’На, полагаю, вам следует принести свои извинения маркизе.
Она поджимает губы, слегка отводить голову назад, словно получила оплеуху.
Но все-таки находит силы снова посмотреть в глаза Фредерике — открыто, без страха.
Порода, мать его!
— Леди Виннистэр, я сожалею, что своими словами могла нанести тяжелый удар вашим чувствам. Обещаю впредь быть разборчивей в словах.
Я чувствую приятный зуд где-то чуть ниже груди, в том месте, где у меня до сих пор иногда побаливает старый шрам от проклятого кинжала тех головорезов.
Так извиниться — это еще надо уметь.
Но маркиза, увы и ах, слишком… ограниченна, чтобы понять, что вместо извинений ей только что принесли обещание в следующий раз оскорблять изящнее, чтобы уж наверняка не докопался даже такой мозгоед, как я. Поэтому на лице Фредерики злорадство и триумф.
Самое время это исправить.
— Маркиза Виннистэр, — смотрю на нее, и испытываю извращенное удовольствие, предвкушая, что станет с этим лицом а ля «Императрицы» уже через миг, — ваша очередь.
— Что? — переспрашивает Фредерика. Как и предполагал — маска надменности и самодовольства сползает с ее лица быстрее, чем мгновенно. — Простите, герцог, но…
— Ваши извинения, маркиза, — повторяю тоном, не терпящим возражений. — Мы с герцогиней желаем их услышать прямо сейчас.
Маркиза поджимает губы.
Я уже однажды видел подобный взгляд — когда просил свою невесту освободить мой дом от ее присутствия. Она тогда тоже сначала не понимала, что с ее персоной могут обращаться таким образом, а потом, видимо, очень сожалела, что человека нельзя испепелить взглядом.
Так что, можно сказать, у меня выработался иммунитет, и все эти молчаливые «герцог, вы — дерьмо!» на меня уже не действуют.
Маркиза медленно, поджав губы и безуспешно пытаясь скрыть отвращение, исполняет реверанс.
— Прошу вас принять мои извинения, герцогиня Лу’На, — цедит сквозь зубы. Так жадно, словно боится дать лишнего.
Девчонка смотрит на нее с легким недоумением, потом переводит взгляд на меня, и я к своему огромному удивлению вижу в ее зеленых глазах немой вопрос — что делать дальше?
Она это серьезно?
А куда подевалась мелкая мегера?
Не собираясь облегчать ей задачу, отворачиваюсь, но ловлю каждый звук.
— Я принимаю ваши извинения, маркиза, — слегка растерянно и неуверенно, говорит она.
И это все?
Мысленно огорченно вздыхаю.
Нет, я никогда не был любителем женских склок, и как только весь этот маскарад закончится — обязательно припомню Эвину его эту «дружескую просьбу», но должен же я получить хоть какое-то удовольствие?
— Герцогиня, полагаю, вам пора, — отпускаю ее, не поворачивая головы.
Не хочу снова видеть ее невинные глаза и потом полдня убеждать себя, что эта и та — совершенно разные девушки, даже если до дьявола похожи.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Она как будто только того и ждет — мигом подбирает юбки и уносится прочь.
И только когда мы с маркизой остаемся одни, Фредерика, наконец, стаскивает это «лицо смиренной женщины», налетая на меня, словно ураган.
— Герцог, вы просто… просто…! — Ей не хватает запала подобрать нужное слово — боится перегнуть палку.
