Читаем без скачивания Горячее сердце. Повести - Владимир Ситников

«Да, это не резолюция Софинова и не глупые слухи. Пахнет кровью и порохом. Виктор слишком благодушно настроен», — подумала она.

Но ведь полгода назад, до февраля, было труднее и опаснее работать. И тогда не отказывались от легальных выступлений. «Нельзя свертывать работу. Ни в коем случае. На заводы, в мастерские! Готовить народ».

Хлопнув дверью так, что в рамах зазвенели стекла, пришел с собрания Вятского Совета Степан Барышников. Стуча саблей о стулья, долго топтался в кухне, с шумом пил у Дарьи Илларионовны квас, сердито фыркал. Тяжело сев, зажал между коленями ножны, положил ладони на эфес. Углом переломились брови.

— Ну, чего ты тянешь душу, Степан — сказал нетерпеливо Михаил. — Что там было?

— А чего тянуть. Алеев с час помоями пас обливал. Под конец разошелся до того, что призвал «убрать большевизм и всех, кто идет под его флагом». Я пытался выступить, но меньшевики и эсеры рта открыть не дали. Теперь они ученые. В общем, решено закрыть наш газетный ларек и принять меры к охране города.

— М-да, несладко тебя потчевали, — проговорил Василий Иванович, навивая на палец смоляное кольцо бороды. — Но ведь было и хуже, ребятушки. Раньше смерти умирать не будем. А ты, Виктор, сделай все-таки, как Михаил говорит. Мало ли...

Виктор хмуро кивнул.

Вере стало спокойнее от этих слов. Она вдруг вспомнила толмачевский афоризм. Он годится и сейчас, конечно, годится. «Мы еще поживем, мы еще порастем!»

Бюро продолжало работу. Вера по-прежнему ходила с газетами в железнодорожные мастерские, беседовала с рабочими на пустыре. Ее ободряло приветливое отношение рабочих, их все разгорающийся интерес к политике, к революции.

Двери квартиры Виктора Грязева по-прежнему были открыты для всех, кто сочувствовал большевикам. Но тайные пружины были уже взведены, и борьба против большевиков началась. Первым почувствовал на себе давление тайных пружин Степан Барышников. Вместе с ротой его внезапно отправили «а Румынский фронт. Он даже не успел попрощаться с товарищами.

Через день после этого землемеры Михаил Попов и Алексей Трубинский получили строжайшие предписания, в которых им предлагалось срочно выехать в город Петрозаводск, в распоряжение чиновника особых поручений.

Попов, поругавшись с начальством, ушел с работы, Алексей, измученный месяцами безработицы, уехал в Петрозаводск.

Вера не знала, какие каверзы готовились для нее, Ольги, Виктора. Наверное, что-то готовилось. Но и без этого она чувствовала на каждом шагу новое в отношении к себе. С ней перестали здороваться знакомые, некоторые, встретив ее, переходили на другую сторону улицы.

Вера удивлялась, как крепится лгать, как она не выскажет своих обид. Только тяжелые вздохи по ночам да набрякшие от слез веки говорили о том, чего это стоило Любови Семеновне.

Домой от Виктора возвращались по Московской.

Около Мариинской гимназии толпились солдаты.

Молодцеватая дама из эсерок растроганно говорила с крыльца:

— Только совместная работа всех — крестьян и помещиков, рабочих и заводчиков — приведет нас к победе. Когда корабль тонет, между пассажирами первого, второго и третьего классов не должно быть различия.

— Первым-то на дно третий идет. Там и лодок нету, — выкрикнул черноусый ополченец.

Вера рывком поднялась на крыльцо.

— Народу война не нужна! Это ярмо, это вериги, сковавшие тело и душу народа! — раздельно выкрикнула она. — Сейчас на него надевают новое ярмо...

В толпе замелькали растерянные улыбки, свирепые ухмылки. Вера заметила, что с разных сторон к крыльцу проталкиваются шляпы и фуражки. Это не сулило ничего доброго. «Как тогда с Сергеем», — промелькнуло в сознании. Отступив на шаг, ближе к стене, она продолжала говорить.

Щекастый офицерик с круглыми петушиными глазами выскочил первым на крыльцо, рванулся к ней, схватил за руку. Треснул рукав платья. Над толпой повис истерический женский крик. Вера вырвала руку; прижавшись спиной к стене, в упор смотрела на офицера.

Офицер, вытянув шею, по-гусиному зашипел:

— Убить тебя мало, шпионка! Убить!

— Попробуй! — Вера с презрением посмотрела на офицера. — Повоюй, здесь проще.

— Эй, господин прапор, ты не больно, — послышался дрожащий от волнения голос ополченца, — правду она говорит.

Тут только Вера увидела, что крыльцо окружают солдаты. У них ждущие лица, они оттерли в сторону небритого инвалида со скрюченной рукой, желтолицего приказчика в соломенной шляпе.

— Говори, говори, правду говоришь, — подбодрил ополченец.

Она бросилась к перилам и, не обращая внимания на угрозы прапорщика, крикнула:

— Кто за войну? Или такие прапорщики, как этот, не нюхавший пороху, или те, кто наживается на ней. А простым людям она ни к чему...

Когда она кончила, солдаты гулко захлопали в ладони, закричали «ура!». К ней потянулись руки.

— Смелая, даром что девушка.

— Молодец, молодец! Вот это да!

— Качать ее!

Вера, выхватив из-под жакетки пачку газет, начала раздавать их в жадные крепкие руки.

К дому шли целой толпой. Солдаты восторженно смотрели на девушку. Ополченец весело кричал:

— Нет, не спокинем, проводим вас! Мы кавалеры надежные!

Вера не успевала отвечать на вопросы своих защитников. Она была счастлива! От прилива благодарного теплого чувства к этим незнакомым, но близким людям мягко сжималось сердце,

Лена ударила кулачком о стол, давясь слезами.

— Какое они имеют право, какое?! Иуды! — измяла, скомкала испятнанную слезами газету. Вера подобрала с полу «Вятскую мысль», расправила на столе.

— Смотри, какой подлец, смотри! — кусая губы, всхлипывала Лена.

Вера знала, что не сегодня завтра случится это, тяжелое для нее, и внутренне напряглась, ждала. Теперь это произошло: изворотливый фельетонист настрочил о ней бойкий фельетон. Каждый узнает под большевичкой Лизочкой с Пустыревской площади ее, Веру Зубареву. Как только ни изощрялся он, как ни оскорблял, знал, что будет безнаказанным.

В глазах накипали от обиды слезы. Если бы это было еще год назад, она бы, наверное, разревелась. Но теперь, теперь — нет. Встала, погладила вздрагивающую льняную голову подруги.

— Не плачь, Леночка, не стоит. Мне не так тяжело, как тебе кажется.

— Но сознайся, Верочка, тебе все-таки очень тяжело?

— Я же сказала, что нет.

— А я целый день ревела.

— Слезы — это бессилие, Лена,

— Я понимаю, — всхлипнула снова Лена. — Но я не могу...

Да, слез не надо было совсем. Надо было крепиться изо всех сил. Вечером предстоял разговор с матерью. На этот раз его не избежать. И Вера готовилась к нему.

Недаром Любовь Семеновна была ее, Вериной, матерью. И на этот раз в глазах ее был тускловатый сухой блеск. Только розовые от дождя пальцы, беспрестанно скручивая в жгутик носовой платок, выдавали волнение.

Грузно опускаясь в кресло, мать глухо спросила:

— Скажи, Вера, когда у вас нынче начнутся занятия?

Повеяло холодком от необычного для матери «Вера». Ведь она всегда, всю жизнь называла ее ласково «Верочка». «Какие мелочи», — оборвала она себя, но вдруг ледяной иглой кольнула догадка: «Мама хочет, чтобы я скорее уехала. Зачем же спрашивать, когда начнутся занятия, если и так прекрасно известно? Хочет, чтобы уехала я...»

Повернув искаженное обидой лицо, Вера посмотрела в окно.

— Занятия начнутся в августе. А что, мама?

— Значит, еще дней двадцать?

— Я могу скорее, — закусив губу, выдавила из себя Вера.

Любовь Семеновна поднялась.

— Что ж, уезжай. Ничего не поделаешь. Такая уж у нас, матерей, доля — всю жизнь готовить вас в дорогу, — и повернулась к Саше. — Как, чемодан у Верочки в порядке?

Саша растерянно посмотрела на Веру, непонимающе покосилась на Любовь Семеновну и тихо прошептала:

— В порядке.

— Приготовь!

Прижавшись пылающим лбом к холодному оконному стеклу, смотрела Вера в сад. «Значит, убираться... Значит, уезжать?»

В саду мокрый ветер заламывал резиново-гибкие ветки берез, свирепо толкал деревья, заставляя их кланяться земно. Они вывертывались из его нахальных рук, упруго изгибаясь, и снова выпрямлялись.

«Но зачем я поеду раньше, если здесь так много работы? Зачем? В конце концов, если маме тяжело видеть меня, я объяснюсь с ней окончательно и перееду к Лене на Кикиморскую... Перееду, и...»

Зазвенели, посыпались на пол стекла, на стол грохнулся, разметав чашки, мокрый обломок кирпича. Он влетел из аспидной черноты двора.

Любовь Семеновна притушила лампу; хрустя осколками стекла, унесла кирпич на кухню, сдержанно объясняя что-то там перепуганному дворнику.

«И все-таки я не поеду! Если я нужна здесь, пусть даже угрозы, пусть даже кирпичи — не поеду, — решила Вера. — Ведь этого никогда бы не испугались ни Толмачев, ни Сергей, ни Ариадна». И она не испугается. Будет жить на Кикиморской, будет работать, бороться. Будет бороться всегда! Даже в тюрьме, если ее схватят.