«Нет-нет, надо жить правильно, как бы ни сбивали тебя».
Задача его — дать понять сыну: если хочешь заставить меня идти на уступки:
«Имей в виду это бесполезно».
У Салтыкова-Щедрина взбешенный обращением сына, Иудушка срывается на замечание: «Нельзя сказать, чтобы ты ласковый сын был». Иудушка Смоктуновского слишком расчетлив и натренирован, чтобы срываться на что бы то ни было. Этой фразой Иудушка «провоцирует сына», испытывает его. На полях фразы пометка:
«Провоцирую ссору, — провоцирую».
Вмешательство Арины Петровны, уговаривающей своего сына и внука примириться, вызвало комментарий:
«Как хорошо, что меня уговаривают быть добрым.
Ждет, чтобы то же самое сделал и Петенька, ан нет.
Да- да, ты права — мне нужна ночь на обдумывание».
А на маменькино замечание: «Ты, Петенька, уступи» — дано ехидное:
«Ах, какая ты у меня ручная стала».
Маменька сейчас выступает как союзник против общего врага — сына. Тут же оценка всей ситуации в целом:
«Беспрерывный процесс безнравственности, и игра в карты, и попытка просить, а потом вырвать, затем же и шантажировать отца, чтобы получить деньгу».
В выборе глагола «шантажировать» — отношение к сыну, который еще ничем своих намерений не обозначил. Но Иудушка заранее уверен: приехал нападать. И тут же Смоктуновский дает главное кредо своего героя:
«Уступить нельзя — нарушить принцип.
В опыте семьи — есть убийство Степки-балбеса».
Тень брата, возникшая, по Смоктуновскому, перед Иудушкой, размышляющем о сыне, не тревожит совесть, не останавливает задуманное злодейство, но успокаивает, превращая сомнительный поступок в еще одно звено в цепи других.
После семейного ужина Иудушка встает на привычную вечернюю молитву. Артист даст комментарий его состоянию:
«Заключительная молитва дня — в исповедании грехов.
Говорит: мои грехи, — а думает: их, людей».
Иудушка, по Смоктуновскому абсолютно не способен видеть свои грехи. Только других. И артист выделяет черты характера, которые способствуют этому самолюбованию:
«Очень наивен, невежественен, сутяга, «боится» черта».
Рядом со стоящим на молитве Иудушкой спит его «сударка» Евпраксия, и Иудушка крайне осторожен в движениях и жестах, боясь разбудить спящую. По Смоктуновскому, эта бережность вызвана не заботой о женщине, но тем, что его герой
«Не заинтересован в пробуждении Евпраксии.
Смотрит на Евпраксию через призму всех тех, кто тиранит меня, а вот есть же человек».
Осознав безраздельную преданность Евпраксеюшки, еще больше озлился на непокорного сына:
«Сын меня, действительно, обидел».
И тут же на размышлении «Бог непокорных детей наказывает» дятлом в мозгу застучит неотвязная мысль:
«А что, ежели Петенька, подобно Володе, что ежели он».
После молитвы Додин вводил отсутствующую у Салтыкова-Щедрина постельную сцену Иудушки и Евпраксии:
«После молитвы — соитие (на голос Иудушки): «умел кашу заварить — умей и расхлебывать», «не в свои сани не садись», «семь отмерь — один отрежь»».
Идущий под аккомпанемент стершихся от долгого употребления поговорок, любовный акт решен подчеркнуто механистично. В акте любви и на молитве — в моменты самых возвышенных переживаний Иудушка всего лишь выполняет общепринятый ритуал, не отдавая ему ни капли живого чувства, сердечного волнения или теплоты. Живая жизнь подменяется и умерщвляется обрядом: религиозным или физиологическим. Потеряв то единственное, что оправдывает молитвы или любовь, жизнь превращается в гротескную пародию на самое себя.
Поднявшись от Евпраксии, Иудушка снова встает уже на утреннюю молитву:
«Утром — молитва. Сын».
Смоктуновский аккуратно переписывает слова молитвы, как в роли Дорна аккуратно переписывал слова романса:
«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле твоей святой. На всякий час сего дня она во всем. Наставь и просвети меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душой и твердым убеждением, что на все — святая воля твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано тобой.
Научи меня прямо и разумно действовать с каждым ближним, никого не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступившего дня и все события в течение дня. Руководи моею волей и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить истину».
Помолившись, Иудушка объясняется с Петей. По Смоктуновскому, объясняется
«С сыном: достойно, гордо, по-мужски, лаконично, строго».
Здесь Смоктуновский оценивает событие и поведение своего героя как бы глазами Иудушки, не дистанцируясь от него:
«Утро — решающая битва. Бородино — отразить агрессию.
Подготовка к защите
Если уступишь сейчас в малом — это будет началом последующих бесконечных агрессий.
Я знаю: рано или поздно они начнут меня душить — не дам.
Сам факт посягательства уже Богу не угоден, и также и мне».
Факт битвы бодрит и будоражит. Он на пике формы:
«Энергии — хоть отбавляй. Все очень здорово.
Не обнаруживая слабости — не суетясь».
Артист выделяет в разговоре цель Иудушки и действие:
«Цель — поставить на место. Действие — выпороть.
Идти к факту и оценке того, что он принес вчера ночью».
«Выпороть», разумеется, не буквально, а фигурально, на словесном уровне. Сверхзадача: вызвать на откровенность и дать оценку тому, с чем приехал сын. Но ни на секунду не забывать, что это не логическое выяснение, не родственный интерес, а битва. Признание надо «вымучить», поставив все на карту, как когда-то:
«Как раньше с матерью, так и теперь: или Я, или Он».
На реплику «Я, брат, говорю прямо: никогда не обдумываю» пометка:
«Лучше не пробуй».
В тяжелую и насыщенную сцену, выписанную Салтыковым-Щедриным подробно, неторопливо, с массой психологических нюансов и поворотов, Смоктуновский вводит мотив абсолютно неожиданный, нигде в авторском тексте не появлявшийся, идущий как бы в другой плоскости, чем психологический континуум романа:
«Жизнь прожита напрасно, продолжения года нет, нет и идеалов.
Вот горе-то великое».
Неожиданное, немотивированное, слишком «человеческое», словно и не Иудушке пришедшее восклицание. Почти вопль. Осознание, не выразившееся в произносимых словах, в поведении, в жесте. Осознание, оставшееся только проблеском какого-то иного взгляда на мир, и этим готовящее финальное полное прозрение, которого не вынесет душа.
И дальше на том же пике неожиданного озарения, по Смоктуновскому, Иудушка поймет и заметит то, что Иудушка романный понять и заметить не в состоянии:
«Что-то в эту минуту погибло, и уже разговариваю с другим сыном — тот ь умер».
Смоктуновский здесь наделяет Иудушку тем даром душеведения, той сверхчуткостью, которой часто были наделены его герои — от Мышкина до Федора и Дорна. Его герои «ведали» сердце человека, обладая своего рода телепатическими способностями, позволяющими читать в сердцах и мыслях, как в раскрытой книге. И это неожиданно роднило почти святого Федора с подлецом Иудушкой и еще укрупняло фигуру щедринского героя.
Иудушка понимает, что происходит с собеседником мгновенно, ловит ту секунду, когда знакомый родной человек становится чужим («по-другому смотрят глаза, и губы улыбаются другой улыбкой»). То, что в обыденной жизни осознается далеко не сразу, спустя недели, месяцы и годы (как NN изменился!), Иудушка просекает почти мгновенно. Фраза, фраза, фраза: и «Уже разговариваю с другим сыном — тот умер».
В отличие от ролей Иванова, Федора, Дорна, в Иудушке артист не локализует наброски возможных прототипов в какое-то одно место, а набрасывает их на полях разных сцен. На полях сцены с сыном:
«Чаплин в «Огнях рампы» — великий или маленький человек. Японец на студии TV в Токио, и длинный у Феллини (его манера смотреть)».
Иудушку Смоктуновский играл практически без грима, но с привычным знакомым лицом актера происходило нечто, от чего, по выражению критика, оторопь берет. «Как-то расплылись, стали мучнистыми, бесцветными черты лица». И постепенно в ходе спектакля все отчетливее проступало на его облике потусторонняя печать. Находясь на границе мира живых и мира умертвий, Иудушка постепенно все больше входил в потусторонний мир.
Иудушка-Смоктуновский существовал в спектакле в «долгом времени». Вокруг отыгрывали свои короткие новеллы или длинные истории другие персонажи, а он оставался на сцене постоянно:
«Прожить все долгое прощание с сыном».
Пронзительное осознание разрыва с сыном дано встык с ерническим:
