Читаем без скачивания Происхождение видов - Бодхи

Внезапно Лу отдала себе отчет в том, что слышит шорох – где-то там, правее, среди тех берез в нескольких метрах от нее. Вот снова! Медленно перевела глаза и застыла. Блаженство сменилось изумлением и восторгом. Чувство красоты сцементировало тело точно так же, как минутой раньше – преданность и блаженство: в двух шагах от нее стоял и в упор пялился взъерошенный, готовый к прыжку тигр.

Глава 12.

Голос комментатора не всегда сохранял должное спокойствие – в некоторых местах он явно волновался, а порой и вовсе сбивался и был вынужден сделать паузу. Но это лишь усиливало впечатление от услышанного и увиденного. Тора никогда раньше так подробно не изучала историю Большой Детской Войны, и когда сейчас она вникала в детали, смотрела архивные видеоматериалы, то все чаще приливы решимости и преданности сменялись откатами сдавливающих и агрессивных негативных эмоций, так что Тора вынуждена была делать паузы и проводить эмоциональную полировку волна за волной. Тем не менее, ее усилия не были безупречны, и через каждый час-два она выключала инфокристалл, и переключалась на работу над своими разработками, или осваивала навыки экспресс-погружений. Менгес особенно настаивал на этом, так как задача, которую он перед ней собирался поставить, требовала особой гибкости и скорости реакции. Тисса была ее основным тренером, но пока что дела шли не слишком успешно, и хотя Менгес и уверял ее, что в реальной ситуации она под влиянием эмоциональной вовлеченности наверняка вспомнит все навыки, Тора не была так уж в этом уверена. Экспресс-погружения требовали от дайвера способности почти мгновенно менять уверенность, причем отчетливость уверенности должна быть не меньше пяти по десятибалльной шкале. Это совсем непросто. Взять в руку камень и тренироваться испытывать уверенность, что камня в руке нет – до такой степени, чтобы пропадали ощущения камня. Это было сложнее всего. Циклическая уверенность в том, что не касалось непосредственых ощущений, давалась ей легче, поэтому Тисса так выстроила обучение, что от легкого они переходили к сложному.

Спустя час-другой усилий по циклической смене уверенности, когда вся футболка и трусики пропитывались потом, Тора включала инфокристалл и снова и снова всматривалась, вслушивалась, боролась с негативными эмоциями.

Особенно сложно ей было держать себя в руках, когда рассказывалось о массовых разрушениях поселений детей, о варварском их уничтожении десятками, сотнями в психиатрических клиниках, превращенных в своего рода «газовые камеры», где непокорного ребенка связывали и накачивали такими дозами психотропных веществ, что многие уже через неделю превращались в овощ. Обезумевшие от ненависти и страха родители не задумываясь убивали своих детей, уж конечно «от любви». Их лозунгом было «лучше уж пусть он умрет, чем станет чудовищем». Под «чудовищем» они подразумевали человека, который борется за собственную свободу, в том числе за свободу от негативных эмоций. По мере того, как война становилась все более ожесточенной, поляризация усиливалась. Все меньше становилось тех, кто пытался делать вид, что его это не касается. Все более и более жестокими были акции с обоих сторон. Пожар разрастался стремительно, и не прошло и года, как война пришла в каждую семью, где были дети. А спустя еще некоторое время в войну вовлекся каждый – никто не смог остаться в стороне.

Пестрая разнородность детей в чем-то усиливала их позиции, в чем-то ослабляла. И, конечно, прежде чем была создана прочная, боеспособная структура, пролилось немало крови. Без помощи тех взрослых, которые симпатизировали стремлениям детей добиться свободы, вряд ли получилось бы что-нибудь, кроме бессмысленного самоуничтожения. Именно они помогли детям выработать правила конспирации, выработки единых целей, они дали пример стойкости и самопожертвования, так как ненависть взрослых, направленная против «совратителей», как они называли тех, кто содействовал усилиям детей, была особенно жестокой, беспощадной. Основная слабость взрослых, которую использовали дети в своей войне, заключалась в том, что родители испытывали жалость к своим детям, и стоило сделать виноватое лицо, зареветь, слезно попросить прощения, как наступал «мир». Под «миром» взрослые понимали безоговорочное добровольное рабство детей. Но горе тем, кто принял «раскаяние» за чистую монету – во второй год войны, когда взаимная жестокость достигла апогея, не было времени на сомнения и колебания, и миллионы родителей были убиты собственными детьми ночью в своих постелях, когда они, удовлетворенные, спали после показательного наказания и последующего прощения своих непослушных рабов. Причем начало эпидемии убийств положили сами взрослые, растиражировав в средствах массовой информации леденящие кровь истории о ночных умерщвлениях детьми своих родителей. Дети, замершие перед стереоэкранами, начинали постигать – вот он, путь к свободе! И когда назавтра скандалы начинались снова, когда снова на их головы обрушивались удары, или оскорбления, или вежливо-интеллигентские запреты «только через мой труп», когда снова их хватали за руку и силой вели в школу, ставили в угол, орали на них в истеричных припадках, били по рукам, застав за мастурбацией, били по лицу, застав за ласками с другими детьми, тогда мысль о «ночном пути к свободе» все ярче и ярче загоралась в их сознании. Но Рубикон был перейден не детьми. Убивать начали именно родители. Сначала – в психушках. Эпидемия уничтожения детей с помощью психотропных веществ охватила мир со скоростью лесного пожара. Всем вдруг показалось – как просто! Вколол дозу – и порядок, ребеночек стал тихим, не дергается. А разве дети не замечают этого? То один исчез, то другой, а потом возвращаются – спокойные такие, глаза мертвые, выеденные… Даже если бы родители вешали бы своих детей или пристреливали, это бы не производило такого ужасающего впечатления – труп есть труп, это ужасно, но с каждым днем ужас все больше и больше вытесняется. А тут – «это» ходит по твоему двору, «оно» учится в одном с тобой классе, ты можешь подойти к нему, дергать за рукав, орать в ухо, даже бить, пытаться пробудить в нем того ребенка, которого ты знал еще неделю назад. А там – ничего. Проеденная кислотой душа. Вселенская серость. Глубинная жуть буквально замораживала ужасом, и конечно – кто не представил себя на месте «этого»? Наступает вечер, родители возвращаются с работы, и снова скандалы, снова крики и запреты, снова попытка за попыткой сделать из тебя послушный механизм, который должен во всем слушаться, оправдываться, выполнять указания, делать то и не делать этого. А если завтра у них лопнет терпение? И тебя – как и соседскую девочку – отвезут «полечиться»? От таких мыслей волосы встают дыбом, пропадает сон, ты уже не спишь, а лежишь и стучишь зубами от страха, и мысль за мыслью капает в бездну: «проблема решается очень просто – пока они спят», «это надо сделать только один раз – потом наступит свобода». И свобода начала собирать свой кровавый урожай. Новостные ленты заполнились ужасающими картинами ночных убийств. А дети тоже смотрят телевизор и ползают по интернету. Вот девочка – ей семь лет. Родители, заставляя ее ходить в школу, ставят условие – или завтра в школу, или в психушку. Утром девочку находят в парке – она забилась под дерево и плачет без слез. Дома – два трупа – папа и мама с перерезанным горлом. Кто теперь будет заботиться о девочке? А нужна ли ей эта забота? Еды хватает всем, жить ей есть где, доступ к книгам есть у всех, теперь она гуляет целыми днями где хочет, занимается сексом с кем захочет – во всяком случае так представляется тем, кто живет в цепях. И на следующее утро – новая порция леденящих кровь новостей. В ответ – новые жестокости. А ночью снова проливается кровь. Методы совершенствуются – благо способов убийств человечество изобрело немыслимое количество. Инфаркты, неврозы, психические срывы косят взрослых почище длинных ножей. Спонтанные акты возмездия лишь усиливают страх и взаимную ненависть.

Конечно, прежде чем детям с помощью тех, кто им помогал, удалось создать гибкую структуру, которая выводила из под удара тех, кто отважился на войну, им пришлось пережить немало разочарований, предательств. «Мартовская бойня» - под таким названием вошло в историю то, что можно назвать «гражданской войной» между детьми. Часть детей заявило о своей поддержке взрослого мира и творимого им насилия. Они утверждали, что это вековое, тысячелетнее насилие осуществляется «во благо» самих же детей, и довольно скоро они превратились в хитрых предателей, выведывавших важные сведения и передававших их тайной полиции. Но и взрослый мир разъедала междоусобица. Не все согласились с той беспрецедентной жестокостью, с которой взрослые подавляли бунт. Многие открыто встали на сторону детей, хотя каждый признавал право детей на свободу лишь в определенных рамках – если кто-то из «прогрессивных» взрослых соглашался с тем, что кушать ребенок может не по расписанию вместе со всей семьей, а тогда, когда он захочет (революционная мысль, между прочим, для многих родителей), то это не значит, что он не приходил в исступление ненависти, застав свою пятилетнюю дочку, занимающейся сексом с семилетним пацаном-соседом.