— Ну как, ночуем здесь или пойдем наверх? — спросил Цареградский.
— Чего становиться, когда наши недалеко! Лучше вместе ночевать, — ответил Игнатьев.
Покурив и размяв одеревеневшие от усталости ноги и поясницу, они потихоньку тронулись вверх. В двух километрах от устья шедший впереди Игнатьев вдруг радостно воскликнул:
— Палатка!
Действительно, среди прибрежного тальника смутно белело прямоугольное пятно.
Золотое колымское лето
Это была палатка Раковского. Сергей Дмитриевич действительно два дня назад вернулся из долины Утиной. Сейчас, услышав шум, он выскочил из палатки и радостно бросился навстречу поздним гостям. Проснулись и зашумели рабочие.
— Ну вот и вы здесь, Валентин Александрович, — говорил он, крепко пожимая Цареградскому руку. — Билибин еще не возвратился. Жду со дня на день. Ну как вы? Удачно работалось? Что-нибудь интересное есть? Золото нашли?
— Интересного-то много, — ответил, снимая рюкзак, Цареградский. — Съемка прошла хорошо, а вот золота нет. Только около Среднекана опять стали попадаться маленькие значки.
— Да ну! — воскликнул, не скрывая своей радости, Раковский. — А у меня вот есть золото, да такое, что рот разинешь!
Он осторожно приоткрыл полу палатки, чтобы туда не проникли звеневшие вокруг комары, пропустил гостя вперед, а затем и сам скользнул следом.
— Вот проклятые, — пожаловался он, сметая ладонью с потолка успевших залететь насекомых. — Ни днем ни ночью покоя не дают!
— Так говорите, нашли золото? — сказал, садясь на вьючный ящик, Цареградский. — Ну, рассказывайте!
— Рассказывать-то, пожалуй, долго. Вы и так еле на ногах стоите. Да и утро уж скоро. Я лучше покажу кое-что для хороших сновидений, а расскажу поподробнее утром!
— Ну что же, можно и так. Показывайте свои чудеса. Мы действительно здорово сегодня утомились. Все-таки больше полусотни километров проплыли.
Только сейчас он почувствовал охватившую его страшную усталость. Руки были деревянными. Плечи так сильно ныли в суставах, что казалось, их вывернули на дыбе. Ноги, наоборот, очень отекли от долгого бездействия и неудобной позы в лодке. Сейчас по икрам бегали мурашки: это постепенно восстанавливалось кровообращение. В ушах стоял ровный шум волн, и мерещилось, что все еще всплескивает вода под веслом. Он никак не мог сбросить с себя впечатлений прошедшего дня.
— Вот смотрите. Как собрали в коробку, так и храню в ней! Раковский протянул ему жестяную коробку из-под ленинградских папирос «Дели». Геолог взял ее в руки.
— Ого! Всем нашим жизненным опытом мы приучены к более или менее определенному весу окружающих вещей и подсознательно сообразуем свои действия с этим предполагаемым весом. Человек протягивает руку, чтобы взять со стола книгу, совсем не так, как он это сделал бы, если бы ему необходимо было поднять утюг. Если вес предмета резко отличается от предполагаемого, мышцы оказываются не подготовленными к усилию. Они либо перенапряглись, либо расслабились больше, чем надо. Реакцией на невольную мышечную ошибку является удивление.
Взяв коробку, Цареградский едва не выпустил ее из рук, потому что она оказалась непривычно тяжелой. Раскрыв ее, он ахнул еще раз.
В коробке доверху теснились матово сиявшие самородки. Все они были сильно окатаны и начисто лишены железистой корочки. Видимо, золото долго перекатывалось рекой и вода давно смыла с него всяческие налеты и растворила все, что могло растворяться. Самые мелкие из золотин были с маленькую горошину, самые большие походили формой и величиной на конский боб. Казалось, в палатке засветился золотой фонарик и лучи от него, затмевая свечу, бросают блики на склонившиеся лица.
Такого количества золота в одной пробе Цареградский еще никогда не видел. Все, что им до сих пор удавалось намыть, не шло ни в какое сравнение с тем, что показал ему сейчас Раковский.
— Действительно здорово! — выдохнул он наконец. — Как это у вас получилось?!
— Э, сох дагор (по-якутски «нет, товарищ»). Уговор пуще денег. Раз договорились утром, значит; все! — рассмеялся разведчик. — Пойдемте, помогу разбить палатку, а завтра все подробно обрисую. Пока могу сказать одно: никогда в жизни я подобного не встречал!
На следующее утро Цареградский еле проснулся и с трудом выполз из мешка. Болели плечи и поясница. Мозоли на ладонях и пальцах налились кровью и горели, как в огне. Впрочем, разве могло быть иначе: два дня они плыли против течения, да еще без всякой предварительной подготовки. И тренированному спортсмену это не прошло бы даром!
Однако молодость быстро залечивает свои недуги. После позднего завтрака в тени склонившейся над рекой ивы он почувствовал себя лучше и вновь подивился красоте золотой коробки. Чтобы избавиться от комаров, приятели сели на ветерке, и закурив, Раковский поведал о своих приключениях.
Билибин поручил ему опробование устьев всех правых притоков Колымы от Таскана до Среднекана; на себя он предполагал взять шлиховое изучение правобережья Колымы выше Таскана вплоть до Бахапчи.
Оба должны были вести свои работы, спускаясь по Колыме: Раковский — на лодке, Билибин — на кунгасах. Раковскому предписывалось добраться по весеннему льду до поселка Таскан, расположенного примерно в двухстах километрах выше Среднекана. Там он должен был купить или построить большую лодку и начать опробование, спускаясь оттуда по течению к Среднекану. Чтобы ускорить работы, начальник экспедиции выделил этому отряду двух промывальщиков и двух рабочих.
Поездка Раковского была во всех отношениях удачной. Он благополучно доехал со своими спутниками на оленях до якутского поселения, где сразу взялся за сооружение лодки. Кроме того, ему без труда удалось договориться с тасканцами об аренде пятнадцати лошадей для летних работ в долине Среднекана и осенней переброски грузов на Охотское побережье, в Олу. Якуты обещали собрать лошадей к июлю, когда табуны подкормятся на сочных июньских травах после долгой зимней бескормицы.
Как только на Колыме прошел лед и спал паводок, Раковский, у которого была уже построена, проконопачена и просмолена лодка, отплыл из Таскана, довольный якутским гостеприимством и своей способностью налаживать связи с населением.
Однако дела с шлиховым опробованием поначалу не ладились. Уровень реки был все еще очень высок, и вода закрывала приустьевые косы. Приходилось брать пробы на золото не совсем там, где требовалось правилами, и это отражалось на результатах. В некоторых пробах обнаружилось небольшое количество золотин, но они были очень мелкими, а их содержание непромышленным. Так продолжалось вплоть до реки Утиной — первого большого правого притока Колымы, который они встретили на своем пути к Среднекану. На этот раз картина резко изменилась. Первые же пробы оказались удачными.
