тобой хочу, Фолькоф, — всё в той же фамильярной манере начал он, допрыгав до Волкова на своей деревяшке.
— Ну, говори. — Сказал Волков, разглядывая его.
— Разговор серьёзный будет, — заверил его Скарафаджо.
— Вижу-вижу, — кавалер ухмыльнулся, — ты, кажется, тряпки свои почистил, даже бородищу свою грязную расчесал для разговора.
— Ты заметил, да? — Роха оскалился.
— Заметил, заметил. Ну, говори, что пришёл просить.
— Да, пришёл просить тебя… — Роха замолчал.
— Ну?
— Я, вроде, у тебя как ротмистром служу.
— Вроде как…
— А у других ротмистров вроде как земелька есть, какая-никакая. У Рене есть, у Бертье есть, а у Брюнхвальда такой выпас хороший, коровы, сыроварня. Опять же этому кавалеру новому ты клок земли дал, может, и я свой клочок заслужил? А?
— Землицу, значит, хочешь? — Продолжал ухмыляться кавалер.
— А чего? Хочу! Не хуже других я, я тебе мушкеты сделал, я с тобой в Фёренбурге был, а там очень несладко было. Вспоминаю мертвяков чумных, что ходили по городу, так мороз по коже. Было же такое?
— Было, было, — кивал Волков. — Значит землицу тебе надобно? А зачем она тебе, ты с последнего набега на ярмарку кучу серебра получил, пить, вроде, стал меньше, живёшь либо у солдатского котла, либо у меня столуешься, чего тебе ещё нужно?
— Да-да, так всё, так, — кивал Роха, — только вот понимаешь, хочу сюда бабу свою из Ланна перевезти с детьми.
— Бабу? — Кавалер удивился. — Так ты, кажется, спьяну при мне её убить обещал как-то. Говорил, что ведьма из тебя все соки попила. И детей своих иначе, как спиногрызами, не звал, а тут на тебе, перевезти их сюда из Ланна надумал. С чего бы так?
— Да, говорил, грозился. — Роха стягивает шляпу, разговор ему непросто даётся, вытирает лоб, кивает своею кудлатой башкой. — Всё так и было, но вот вчера все при жёнах сидели: и ты, и Брюнхвальд, и Рене… И я подумал, может, и моя так же будет сидеть. А то понимаешь, давным-давно она меня хорошими словами не звала, только дурак да пьяница, дурак да пьяница. А она у меня из хорошей семьи, из идальго.
Волков слушал его внимательно. Он уже знал, что даст землю Рохе, Ёган ему сказал, когда выделял землю рыцарю Клаузевицу, что на солдатском поле ещё есть целина. А южное поле, что в двух часа езды от Эшбахта, там земли пахать — не перепахать. Оно всё свободно.
— А тут у меня землица будет, — продолжал Скарафаджо, — дом я уже построил, хоть и плохой, но свой, хозяину за него не платить. И мужика себе куплю, лошадку, буду хоть и маленький, но сеньор. Жена уже звать меня дураком не будет.
— Хорошо, дам я тебе землю, дам тысячу десятин. Только земля вся у меня плохая.
— Да пусть хоть какая будет, — обрадовался Роха и затеребил шляпу, — какой-нибудь прокорм семье даст, и ладно. Твой Ёган и с такой худой земли урожай собрал.
— И ты за эту землю у меня ещё кровью умоешься, — злорадно обещал ему Волков. — Еще послужишь за неё.
— Я согласен, — без всяких размышлений отвечал Роха. — Согласен.
— Ладно, езжай в Ланн, навести кузнеца нашего, забери у него все мушкеты, что он успел сделать. Также найди капитана Пруффа, помнишь его? Артиллериста?
— Да, помню, конечно, в Фёренбурге с нами был, я тебе его нашёл. Как не помнить?
— Да, так вот, пусть своих людей берёт и идёт сюда, скажи, что деньги его людям платить не буду пока, за стол и кров пусть уговорит их, а ему дам пятнадцать талеров в месяц содержание.
— А пойдёт ли он? — Сомневался Роха. — Пойдут ли людишки?
— Уговори. — Произнёс Волков строго. — Скажи, что дело будет — так и серебро будет, а лежать на боку можно за стол и кров.
— Это да, — согласился Скарафаджо и задумался, а потом спросил: — Думаешь, горцы опять придут?
— А ты что, думаешь, что нет?
— Думаю, придут дьяволы. — Нехотя согласился Роха.
— Уж не сомневайся, — заверил его Волков, — потому и говорю, что за мою землицу ты ещё кровью умоешься.
— Поеду в Ланн прямо сейчас, — сказал ротмистр Роха и нахлобучил шляпу, не прощаясь, пошёл к лошади своей.
— Пушки! — Вспомнил кавалер. — Потом заедешь на двор ко мне, заберёшь пушки. Уговоришь Пруффа, он поможет, купите лошадей и тащите пушки сюда.
— Хорошо, — кивал ротмистр, уже собираясь уходить.
— Роха, чуть не забыл, — окликнул его Волков.
— Чего?
— Набери в Ланне ещё человек пятьдесят оборванцев себе в роту, мушкеты новые же будут. — Волков полез в кошель за серебром. — Сейчас на прокорм, на дорогу и на обоз дам тебе денег.
— Так не будет пятьдесят мушкетов у кузнеца, нипочём не будет. — Удивился ротмистр. — Не успел бы он столько наделать.
— Ничего, арбалеты раздадим. Собери полсотни, люди нужны будут. — Высыпая Рохе в руку три десятка монет, сказал Волков. — Тут на всё должно хватить. А приедешь, так пойдёшь с Ёганом землю себе смотреть.
— Всё сделаю, — обещал Роха, садясь на коня. — Только тогда Хилли с собой возьму сержантом, он, вроде, пообвыкся уже на должности. А Вилли тут за старшего оставлю, он позлее будет, его и без меня побаиваются.
Волков не стал с ним прощаться. Только кивнул и пошёл в дом.
Он шёл и думал, что и кузнеца-оружейника, что делает ему мушкеты, неплохо бы сюда привезти, да боязно. Всё та же боязнь, что придут и сожгут ему тут всё горцы. Ладно-ладно, время покажет, может, так всё сложится, что и его перевезёт он. Бог-то милостив к своим слугам.
До обеда ещё приехал сосед с юга Иоахим Гренер с сыном Карлом.
Кавалер встретил их во дворе и уже по их виду, знал, что просить будут о чём-то, он даже догадывался, о чём.
Волков не сказать, что не рад был, просто устал, шея разболелась, потому к обеду их звать не стал, хотя обед уже подали. Вернее, ничего он не устал. Не хотел хозяин Эшбахта, чтобы ещё и соседи видели, что у него с супругой разлад, что сидит она за обедом и слова не проронит, взгляда в сторону супруга не бросит. Холодна и надменна, словно с чужими и низкими сидит, словно все ей тут не ровня. Не хотел он славы такой на всю округу, на всё графство. Хотя и понимал, что всё равно слава сия его не минет. Будут люди те, что были за его столом, говорить, что нет мира в доме его. Вот и не звал лишний раз людей к себе за стол, чтобы позора такого не иметь. И
