Взгляд Рени натолкнулся на отглаженные складочки белой рубашки. «Может, это ухаживание такое?», — промелькнула ошеломительная мысль. Может, это у него такая привычка на свидания приглашать? Рени была не совсем уверена в том, какие чувства у нее вызывает эта мысль — скорее всего, острое смущение.
— Ну, раз политех закрыт, — медленно проговорила она, — то у тебя, наверное, свободный день. — Второе лицо она употребила намеренно.
— Тогда я бы хотел пригласить моего учителя поесть… э… на завтрак? — Улыбка Ксаббу померцала и угасла, сменившись пронзительным пристальным взглядом. — Вы были очень печальны, миз… Рени. Вы очень печальны; но вы были мне хорошим другом, а сейчас, кажется, друг очень нужен вам самой.
— Я… думаю… — Она поколебалась, но не нашла причины отказать. Было полвосьмого утра; квартира казалась отвратительной, брат лежал в госпитале под кислородной палаткой, а мысль о том, что придется торчать в одной кухне с медленно приходящим в себя отцом — когда тот проснется, то есть не раньше полудня, — вызвала у Рени острую судорогу в напряженных плечах. — Что ж, — ответила она. — Пошли.
Если у Ксаббу и имелись какие-то романтические поползновения, выказывать их он не торопился. Покуда они брели в сторону делового центра Пайнтауна, бушмен смотрел куда угодно, только не на Рени. Его полузакрытые глаза, которые так легко было счесть сонными или застенчивыми, внимательно и быстро оглядывали заколоченные окна, осыпающуюся краску, мусор, летящий по мостовой, как картонное перекати-поле.
— Боюсь, это не лучшая часть города, — не выдержала Рени.
— Я живу в Честервилле, — ответил Ксаббу. — Там немного побогаче, хотя народу на улицах меньше. Но меня поражает — и, должен признаться, пугает немного — человековость этого места.
— Это как?
— Я сказал что-то не то? Может быть, «человечность»? Я хотел сказать, что все здесь — да и все города, что я видел с тех пор, как ушел от своего народа, — построено, чтобы отгораживаться от земли, скрывать ее от взгляда и мысли. Камни увезены, кусты выжжены, все покрыто смолой. — Он шлепнул подошвой сандалии по растрескавшемуся асфальту. — Даже деревья здесь вроде того бедолаги — привезены и посажены людьми. Люди превращают места, где живут, в горы грязи и щебня, вроде термитников — но что случится, когда весь мир превратится в один большой термитник и не останется буша?
Рени покачала головой.
— А что нам остается? Если бы это был буш, он не смог бы прокормить столько народу. Мы бы голодали. Убивали бы друг друга.
— А что будут делать люди, когда не останется буша, который можно выжигать? — Ксаббу нагнулся, чтобы подобрать пластмассовое кольцо, уже неопределимый ископаемый след нынешней цивилизации. Сложив пальцы лодочкой, он нацепил кольцо на запястье и с кисловатой полуулыбкой осмотрел свою новую цацку. — Голодать? Убивать друг друга? Проблема останется, только мы к этому времени всю землю покроем асфальтом, бетоном, цементом и… как он называется?.. фибрамидом. Так что когда придет время убивать, умрет куда больше народу.
— Мы уйдем в космос. — Рени махнула рукой в серое небо. — Мы… ну, не знаю — заселим другие планеты.
Ксаббу покивал.
— Ну-ну.
Кафе «У Джонни» было переполнено. Большей частью в него захаживали дальнобойщики на трассе Дурбан-Претория, здоровенные дружелюбные мужики в солнечных очках и ярких рубашках. Пожалуй, даже слишком дружелюбные — протискиваясь к свободной кабинке, Рени успела получить предложение руки и сердца и несколько других, менее пристойных. Она стиснула зубы, стараясь не улыбаться даже на самые безобидные и уважительные обращения, — стоит кого-то обнадежить, так не отвяжешься.
Но кое-что в «Джонни» ей нравилось — прежде всего настоящая еда. Слишком многие ресторанчики и кафе в эти дни не предлагали ничего, кроме американского фаст-фуда: разогретых гамбургеров, сосисок в булочке с клейким сырным соусом и неизбежной кока-колы с картошкой фри — этих хлеба и вина торгашеской веры. Но на здешней кухне кто-то — может, даже сам Джонни, если он существовал, — действительно стряпал.
Кроме чашки крепкого «водительского» кофе Рени заказала хлеб с маслом и медом и тарелку жареного риса с земляными орешками. Ксаббу заказал себе то же самое, но когда принесли тарелку, он уставился в нее с явным ужасом.
— Так много?
— Это в основном крахмал. Не хочешь — не доедай.
— А вы не доедите?
Рени посмеялась.
— Спасибо, мне своего хватает.
— Тогда что случится с остатками?
Рени замешкалась. Падчерица культуры потребления, она никогда не задумывалась, сколько и зачем тратит сама.
— Думаю, кто-нибудь в кухне их пристроит, — ответила она наконец и все равно ощутила вину и смущение. Она не сомневалась, что прежние хозяева Южной Африки отговаривались тем же, наблюдая, как уносят объедки после очередного царского пира.
А потому была только рада, что Ксаббу не стал развивать тему. Только в такие минуты она понимала, как на самом деле чужды ей его взгляды на мир. Он говорил по-английски правильнее, чем ее отец, а ум и способность к сопереживанию помогали ему понять многие тонкости цивилизации, но он был иной , совсем иной — точно с другой планеты. Со смутным стыдом Рени осознала, что у нее больше общего с богатым белым подростком откуда-нибудь из Англии или Америки, чем с этим молодым африканцем, выросшим в паре сотен миль отсюда.
— Теперь я побывал в двух кафе, — заметил Ксаббу, съев немного риса, — здесь и в Лямбдамаге.
— И где тебе больше понравилось?
Он ухмыльнулся.
— Еда здесь лучше. — Он отправил в рот еще немного риса и ткнул вилкой в блестящий орешек, словно проверяя, сдох ли тот. — Но есть и кое-что иное. Помните, я спросил вас о призраках в сети? Там я вижу жизнь, но я ее не чувствую , и душа моя неспокойна. Это трудно объяснить. Но здесь мне куда приятнее.
Рени так давно попала на просторы сети, что воспринимала ее как некое место, огромное, но с точки зрения географии не менее реальное, чем Европа или Австралия. Но прав был Ксаббу — это иллюзия. Соглашение, договор о взаимном притворстве. В определенном смысле сеть и была страной привидений… пугающих друг друга.
— В пользу РЖ можно сказать много хорошего. — Рени подняла чашку очень крепкого, очень вкусного кофе, будто произнося тост. — Безусловно.
— А теперь, Рени, расскажите, что вас гнетет. Вы говорили, что ваш брат болен. Причина в этом, или есть и другие? Надеюсь, я не лезу не в свое дело…
Поначалу запинаясь, Рени описала свой последний визит к Стивену и последнюю серию бесконечного спора с Длинным Джозефом. Стоило начать, и слова потекли сами: о безнадежности, беспомощности, когда она каждый день приходила к Стивену, о жутком «штопоре», в который вошли ее отношения с отцом. Ксаббу слушал внимательно, задавая вопросы только тогда, когда Рени колебалась на пороге очередного болезненного признания, но каждый ответ подталкивал ее, заставляя открываться дальше. Она не привыкла говорить о себе, поверять кому-то свои тайные страхи — это казалось опасным. Но в то же время исповедь принесла ей облегчение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
