зря по всему дому поставил такие. Мало ли, какая утечка могла случиться в лаборатории.
Глаза так сильно слезились, что я почти ничего не видел. Но на лестнице определенно стоял человек. Он был высокий и весь в черном.
– Финард! – позвал он меня искаженным голосом. – Финард, что с вами? Все в порядке?
– Прочь! – слабо отмахнулся я. – Вон из моей головы! Вон!
Я попятился к входной двери, споткнулся и упал. В сознании все плыло – все-таки надышался.
Финард. Интермедия
Надо мной стеклянное небо и длинное солнце. По небу скользят прямоугольные облака. Некоторые темные, как тучи. Другие – тонкие и белые. Одни с синими завихрениями внутри, другие чистые. Они становятся ярче, когда разделяются, и тускнеют, находя друг на друга. Облачные тени бегают по моим рукам и ногам. По штативу, похожему на дырявый сыр. По пробиркам с кислотами и щелочами внутри него. По разноцветной шкале водородного показателя. По лесенке из лакмусовых бумажек, каждую из которых нужно сначала окунуть в раствор, чтобы получить цвет, а потом положить сохнуть на салфетку.
У меня десять желтых полосок и столько же пробирок. Я не знаю, где кислота, а где щелочь. Это всегда сюрприз. Но мне любопытней другое: каким станет лакмус, если его лизнуть? Я низко опускаю голову, чтобы проверить, и быстро вынимаю бумажку изо рта. Зеленый! Значит, у слюны среда нейтральная. Интересно, если я пожую лимон, а потом насыплю в рот соду, она зашипит, как начинка взрывной конфеты?
Прямоугольники наверху раздвигаются. Свет проходит сквозь стеклянное небо, выдавая меня с головой, руками и ногами, обутыми в белые кеды.
– Похоже, дождь тебя сморил, ты носом клюешь, – замечает папа. Голос у него тихий и немного шепелявый. – Иди ужинать и ложись спать пораньше.
– Но я еще не сонный!
– Иди спать.
Я вскидываю голову и щурюсь от света настольной лампы. Россыпи бликов в папиных очках похожи на звезды. Его лицо расчерчено царапинами прозрачной столешницы, сквозь которую он присматривает за мной, пока я вожусь у него под ногами с пробирками и лакмусом. Еще папино лицо поцарапано возрастом. Когда он хмурит лоб во время работы, его сухая светлая кожа складывается в морщины, от которых остаются заломы, как на скомканной бумаге.
– Можно я еще посижу с тобой? Я не буду мешать.
Если честно, я правда устал, но не хочу идти к себе в комнату: одному на втором этаже страшно. На улице, как назло, сонная погода, и гул приборов так попадает в звук дождя, что получается почти белый шум, который папа включает мне, когда я не могу заснуть.
– Мальчики, вы где?!
Тетин голос взрывает уютную тишину лаборатории, как зажженная бенгальская свеча шарик, наполненный водородом. От испуга я стукаюсь затылком о столешницу.
– Осторожнее! – сердится папа, забирая у меня штатив с пробирками. – Сильно ушиб?
– Нет, нормально, – вру я и нарочно не держусь за голову, пока вылезаю из-под стола.
Тетя Марла распахивает дверь, и меня обдает сквозняком, смешанным с запахом дождя из прихожей.
– И зачем я ищу вас поздним вечером на кухне или в спальнях, как обычных людей? Конечно же, вы оба в лаборатории!
Тетю я вижу как бы разделенную на горизонтальные полосы, пока она семенит к нам вдоль стеллажей с оборудованием, почти сливаясь со стенами, выкрашенными густой, слегка мерцающей мятной краской. Тетя красивая и шуршащая, как большая конфета. Ее платье такое огромное, будто она боялась промочить ноги и решила, что им нужен отдельный зонт. Я переживаю, что она заденет юбкой стеклянные сосуды на полках или смахнет что-нибудь со столов. У нас в роду все худые, наверное, поэтому тетя любит пышные платья. В них ее как будто больше.
– Святые деревья, Марла! – возмущается папа, когда она подбегает к нам, чудом ничего не разбив. До этого он молчал, как магнитофон, поставленный на паузу: боялся, что собьет тетю с курса, и она устроит нам стеклянное конфетти. – Я же просил тебя не врываться в лабораторию! Да и вообще в наш дом! Тебе следовало сначала позвонить и предупредить о своем визите!
– Ну конечно! – с жаром кивает тетя, и ее завитые колечками русые волосы смешно подпрыгивают. – Позвонить на телефон, который ты никогда не берешь, и не заходить в единственное место, где я могу найти своего племянника. Я так и знала, что ты не устроишь ему праздник! На кухне даже шоколадным рулетом не пахнет!
– Не вижу смысла отмечать день, когда становишься на год ближе к смерти, – пасмурно говорит папа, сортируя бумаги. Он их уже не изучает, но не хочет встречаться взглядом с тетей, иначе она поймет, что победила – окончательно отвлекла его от работы и теперь может читать ему нотации. – В нашем с тобой возрасте дни рождения – это почти репетиция похорон. Не понимаю, за что ты их так любишь. Особенно с твоим непомерным материнским инстинктом. Я слышал, ты опять беременна и собираешься рожать, ты в своем уме? Даже второй ребенок – это очень опасно! А ты решилась на третьего?
Тетя мастерски скрывает чувства, но я привык за ней наблюдать, поэтому знаю: когда она переживает, у нее вздрагивают плечи, как сейчас. В остальном мне трудно угадать ее настроение. Она всегда улыбается и даже в жару приходит к нам в длинных перчатках. Я не вижу ее уровень счастья, но он точно падает после каждого визита сюда, вот тетя и прячет удольмер. Она загадочно подмигивает мне и говорит:
– Финард, малыш, подойди, у меня есть для тебя подарок!
Я понимаю, что, кроме капающего зонта, тетя держит за спиной сюрприз, и, заинтригованный, подхожу.
– Закрой глазки!
Я послушно опускаю веки, и мне в нос утыкается что-то мягкое, пахнущее бисквитом.
– Чмок! – говорит тетя и заливисто хохочет. – Открывай!
Она держит передо мной большого плюшевого слона с раскосыми глазами. Я не удивляюсь, что он зеленый: это мой любимый цвет, и мятное платье тетя наверняка надела для меня. Странно то, что она принесла мне детскую игрушку, а не книгу, не химический набор и даже не пазлы – их дарят люди, которые, как говорит папа, плохо оценивают уровень моего развития. У меня никогда не было таких бесполезных игрушек. Я смотрю на слона во все глаза, а он на меня – только одним.
– Марла, что это? – недоумевает папа.
Он удивлен не меньше моего, потому что тетя точно знает, какой у меня уровень развития.
– Это слоненок, – говорит она твердо. – Самый обычный плюшевый слоненок. Представляешь, маленьким детям такое нравится.
– Глупость какая, –
