Именно здесь наши люди стали жертвами предательства высокого начальства. В окопах ходило очень много слухов о прогерманских настроениях высоких чинов в армии и при дворе. У нас тоже были свои подозрения, и они вдруг подтвердились, причем самым ужасным образом.
К нам на передовую с инспекционной поездкой пожаловал однажды генерал Вальтер. Все знали, что он германских кровей, и ненавидели его за зверское обращение с солдатами. Генерал, окруженный внушительной свитой офицеров и нижних чинов, появлялся в наших траншеях открыто, на виду у противника, не привлекая к себе ни единой вражеской пули. Это казалось непостижимым, так как нам приходилось ползать на брюхе, чтобы достать немного воды. А генеральская свита открыто разгуливала перед противником, который почему-то не открывал огня.
Генерал вел себя довольно странно. Он останавливался только у тех мест, где наша проволока была прорвана или где наши укрепления были слабыми, и всякий раз вытирал лицо носовым платком. Среди солдат поползли слухи. У многих на устах было слово «предательство», произносимое полушепотом. Офицеры возмущались и пытались уговорить генерала не подвергаться ненужному риску. Но тот игнорировал их предупреждения.
– Ничего! – отвечал он.
Дисциплина же была настолько суровой, что никто не смел спорить с генералом. Офицеры ругались, после того как он уехал. А солдаты говорили приглушенными голосами:
– Он выдает нас неприятелю!
Через полчаса после его отъезда германцы открыли сокрушительный огонь по тем местам, где останавливался генерал, разнося в пыль и щепки наши недостроенные оборонительные сооружения. Мы думали сначала, что неприятель намеревается начать наступление, но он просто продолжал свой неистовый артобстрел, калеча и хороня заживо сотни людей. Раненых оказалось так много и они так кричали, что спасательные работы никак нельзя было отложить. Пока продолжался обстрел, я начала действовать и сделала сотни полторы перевязок. И если бы генерал Вальтер появился тогда среди солдат, они не дали бы ему уйти живым: так велико было их возмущение.
Целых две недели мы трудились, восстанавливая наши разбитые траншеи и вытаскивая из-под земли сотни трупов. Я была представлена к награде и получила золотую медаль 2-й степени за «спасение раненых в траншеях под ожесточенным огнем». Обычно помощник лекаря награждался медалью 4-й степени, но мне вручили медаль 2-й степени по причине особых условий, в которых я работала.
После этого нас сменили на целый месяц и отвели на пятнадцать верст в тыл, к деревне Сенки, лежавшей у реки Узлянка. Там же находилась база снабжения артиллерии, и, когда мы туда прибыли, жить стало полегче. Но добраться туда по грязной и разбитой дороге оказалось непросто. Мы измучились и совсем выбились из сил, так что большинство из нас повалились спать даже без ужина.
В тылу никакой работы для помощника лекаря не было, да и рука моя полностью зажила, поэтому я обратилась к командиру с просьбой разрешить мне вернуться в строй. Он дал согласие и одновременно произвел меня в младшие унтер-офицеры, поставив под мою команду одиннадцать человек.
Здесь же я получила два письма. Одно – от Яши в ответ на мое письмо, написанное из Якутска, в котором обещала вернуться после окончания войны. Я послала ему еще одно письмо, повторив обещание, но поставила условие, чтобы он изменил свое отношение ко мне и чтобы уважал и любил. Другое письмо было из дома. Мама хотела, чтобы я возвратилась, сообщала о своих трудностях и страданиях.
Шел октябрь месяц. Время, проведенное на базе артснабжения, было сплошным празднеством. Нас расположили на постой в деревенских избах, и мы чуть не каждый день устраивали разные состязания и игры. Именно здесь меня впервые научили писать буквы алфавита и расписываться. Читать я научилась до этого, и первым моим наставником был Яша. Литература, которую разрешали на фронте к чтению, состояла в основном из увлекательных книжек про сыщиков, и имя Ник Картер было знакомо даже мне.
Случались и другие развлечения. Помню, однажды, прячась от ливня, я заскочила в амбар, где увидела около сорока офицеров и солдат, тоже нашедших там убежище. Тут же оказалась и хозяйка амбара – баба среднего возраста. Она держала корову. На меня нашло озорство, и я начала заигрывать с ней, ко всеобщей потехе мужиков. Сказав ей несколько приятных комплиментов, я дала понять, что она меня очаровала. Женщина не распознала, кто перед ней, и приняла оскорбленный вид. Подбадриваемая хохотом солдат, я продолжала свои ухаживания и в конце концов попыталась ее поцеловать. Тогда эта баба, ошалевшая от смеха солдат, схватила здоровенное полено и, сыпля проклятиями, стала угрожать мне и солдатам.
– А ну, вон отсюда, мучители! Далась вам бедная баба! – закричала она.
Я не хотела учинять драку и воскликнула, обращаясь к ней:
– Эх ты, глупая женщина. Да я сама крестьянская девка.
Это еще больше раззадорило нашу хозяйку. Решив, что над ней продолжают издеваться, она совсем разъярилась. Вмешались солдаты и офицеры, пытаясь убедить ее в правдивости моих слов, потому что никому не хотелось выходить из амбара под дождь. Однако, чтобы урезонить ее, требовалось нечто большее, чем слова, и мне пришлось расстегнуть шинель.
– Господи Иисусе! – сказала женщина и перекрестилась. – И верно, баба.
И сердце у нее тотчас оттаяло, а голос стал ласковым. Она расплакалась. И рассказала мне, что ее муж и сын в армии и от них уже давно нет никаких вестей. Она обняла меня, накормила и напоила молоком, расспрашивая о моей матери и сокрушаясь о ее доле. Мы расстались очень душевно, и ее благословение надолго сохранилось в моей памяти.
Уже шел снег, когда мы возвратились на передовую. Наша позиция теперь находилась у Фердинандова Носа, между озером Нарочь и Барановичами. В первую же ночь командир роты предложил нам выделить тридцать добровольцев для разведки боем, чтобы выявить силы и позиции неприятеля. Я была в числе тридцати.
Мы начали движение колонной по одному, шли крадучись и так тихо, как только было возможно. Миновали какой-то лесок, где вражеский патруль, услышав скрип снега, вдруг затаился. Мы подобрались к траншеям неприятеля и залегли перед колючей проволокой, всем телом вдавливаясь в снег. Томила тревога, оттого что нашего присутствия как-то странно никто не замечал. Возглавлявший группу поручик Бобров, в прошлом школьный учитель, а теперь боевой командир, внезапно уловил какой-то звук у нас в тылу.
– Там что-то творится, – прошептал он.
Мы насторожились, но не успели оглянуться, как были окружены группой противника, по составу больше нашей. Стрелять было поздно. Мы воспользовались штыками в этой короткой, но ожесточенной схватке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
