У кесу появилось религиозное учение, утверждающее, что одна и та же душа может вселиться и в кесу, и в человека, и в некоторых животных – этих животных тоже нельзя употреблять в пищу, есть можно только мясо заведомо неразумных тварей.
– Вас не преследуют за такие взгляды?
– За что нас могут преследовать? – она удивилась.
– Так ведь идет война, и если вы откажетесь убивать, кого прикажут…
– Ты не понял, – возразила Хэтэсси. – Убивать не запрещено. Я могу убить на поединке другую кесу, могу убить рыщака, если он нападет на меня в Лесу, могу убить человека. Но я не убью человека для еды, хотя раньше так делала. Я начала думать об этом после того, как узнала тебя, и когда я встретила проповедницу-ламси, моя душа сама раскрылась навстречу мудрости ламси.
Она говорила, а я смотрел на ее прелестное треугольное лицо, словно обтянутое серой бархатной маской, на гибкий стан (сбросив куртку, она осталась в вышитой тунике из тонко выделанной кожи коньячного цвета), на сильные изящные руки – и испытывал нестерпимое желание, совсем как семь лет назад. Ничего не могу с этим поделать. Она была моей первой женщиной, и телесное влечение к кесу у меня, видимо, на всю жизнью.
Хэтэсси поглядела на меня поверх бокала с золотистым напитком на донышке (я вдруг некстати вспомнил о том, что сластишоны мы собирали вместе с Вир), и в ее раскосых рубиновых глазах вспыхнули знакомые огоньки. Она усмехнулась.
Ушла она до того, как Сандра прибежала из школы, а Ева, гремевшая посудой на кухне, так и не увидела, кого я провожаю.
– Вы с Эфрой сожрали весь мой торт! – упрекнула Сандра, когда вернулась домой.
– Не с Эфрой, – возразил я. – Она сегодня не приходила. И не весь, а только ту половину, которая была в холодильнике.
– Там была здоровущая половина, мог бы оставить кусочек. Вон какие у тебя глаза виноватые!
Ну да, виноватые… Но виноват я не перед этой маленькой нахалкой, а перед Эфрой – ведь мы с Хэтэсси занимались не только тем, что Сандрин торт ели.
– Ничего, придет Дэнис, и новый купим, – утешилась Сандра. – Там еще один был, который мне понравился, такой же большой, только не белый, а шоколадный, но Дэнис сказал – сразу оба много.
– Не совестно тебе жадничать?
– Я не жадничаю. Мы с Дэнисом еще благотворительностью занимаемся – ходим везде и даем деньги бедным и голодным, а они говорят, что будут молиться за нас.
Ева тихонько вздохнула. Она давно уже смирилась с тем, что воспитывать это чудовище с бантиками – занятие безнадежное.
Собирая ложкой из коробки оставшиеся от торта крошки, Сандра деловито поинтересовалась:
– Как ты думаешь, Залман, будет нам какой-нибудь толк от их молитв?
– Чего не знаю, того не знаю.
– Лучше, если будет, ага? Пусть тогда хорошенько молятся. Мы ведь Камень Власти должны найти и не отдать тем, кто захочет его у нас отобрать.
Мы с Дэнисом ввязались в уличную драку на задворках Марленского пассажа, в одном из тех бетонных закоулков, где паркуются фургоны, подвозящие товар.
Был поздний вечер, мы бродили по Танхале и разговаривали, как раньше, разница только в том, что теперь нас во время таких прогулок сопровождают аласигу, изредка мелькающие в темноте, словно зыбкие порождения лунного света и тени.
Вообще-то, драки, как таковой, не было. Несколько подонков пинали сбитого с ног прохожего, еще несколько стояли вокруг с бутылками пива и смотрели на это, как зрители. У меня револьвер на шесть выстрелов, а их было, как минимум, вдвое больше, причем некоторые тоже держали пистолеты – видимо, на случай постороннего вмешательства.
Я вытащил револьвер, прикидывая, в кого стрелять.
– Подожди, – шепнул Дэнис. – Задействуем мою охрану.
– Разве ты можешь им приказывать?
– Я им выбора не оставлю. А ты позаботься о жертве.
И в следующий момент он шагнул на площадку, озаренную светом газовых фонарей.
– Прекратить!
Развлекавшиеся молодчики лениво удивились: надо же, кто-то протестует! Не полицейский и даже не магазинный охранник, а какой-то случайный парень или девушка (при ночном освещении не сразу разберешь, кому принадлежит это поразительно красивое бледное лицо, тем более что волосы у Дэниса уже отросли до плеч).
Один что-то сказал и замахнулся на него пустой бутылкой, подписав тем самым смертный приговор и себе, и остальной банде. Это я видел краем глаза, поскольку бросился вперед, расталкивая тех, кто стоял на дороге, и упал на пострадавшего, прикрыв его своим телом – иначе была вероятность, что аласигу его тоже прирежут под горячую руку.
Пару раз меня пнули, а потом – свист стали, стук подошв по бетону, вопли ужаса и боли. Аласигу убивали молча. Кто-то пытался в них стрелять, но дело ограничилось бессильным щелканьем курков: все они владеют чарами, выводящими из строя огнестрельное оружие.
Несколько раз меня что-то несильно стукнуло по спине, как будто роняли картофелины. Осторожно повернув голову, я увидел на бетоне отрубленную человеческую кисть, рядом с ней валялся револьвер.
Все закончилось в считанные секунды. Приподнявшись, я посмотрел, в порядке ли Дэнис, потом перевел взгляд на потерпевшего: хорошенькое дело, если я его зашиб, рухнув сверху, как леопардовый рыщак с дерева на пробегающего мимо грыбеля!
Немолодой мужчина, аккуратно и консервативно одетый. Лицо разбито, но жив, и даже в сознании.
– Все в порядке, – я постарался его успокоить. – Мы доставим вас в больницу.
– Ты сделал плохо! – предводительница аласигу нежным контральто выговаривала Дэнису. – Больше так делать нельзя! Плохие люди могли тебя убить.
– Извините, наргиянси Иссингри, но его тоже могли убить, – Дэнис показал на прохожего, который с моей помощью сел (правое предплечье вывихнуто или сломано).
– Тебе нельзя умереть. Запрещено. Ты принадлежишь Наргиатаг.
– Я принадлежу самому себе, и буду поступать так, как считаю нужным.
Серая с серебряным маникюром рука сгребла Дэниса за куртку, словно хотела встряхнуть, но все же не встряхнула, пальцы разжались.
– Я все буду докладывать Наргиатаг, – предупредила Иссингри.
При свете вычурных фигурных фонарей я наконец-то рассмотрел ее как следует: рослая, широкие плечи, тонкая талия, глаза густо подведены синей краской, бархатистая шерсть на лбу и на скулах тоже выкрашена в синий цвет, в ушах бриллиантовые сережки – не кесейские, из столичного ювелирного магазина.
– Иссингри, – обратилась к ней на сескаде одна из аласигу, – мы можем съесть их сердца? Это ведь не запрещено…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
