Усилием воли она заставила себя открыть слезящиеся глаза и устремила взгляд на Милягу. Ни крики, ни ругательства его не пробудили, так что не стоило больше тратить дыхание. Она схватила его за плечи и стала яростно трясти. Мускулы его были полностью расслаблены, и он мотался у нее в руках, словно тряпичная кукла, и все же ей удалось частично вызвать его к жизни. Он шумно вздохнул, словно его вытащили на поверхность из каких-то безвоздушных глубин.
– Миляга? Миляга! – закричала она. – Открой глаза! Миляга. Я сказала: открой свои мудацкие глазищи!
Она знала, что причиняет ему боль. Вздохи его участились и сделались более шумными, а его блаженно безмятежное лицо исказилось морщинами и гримасами. Она осталась довольна этим новым обличьем. Слишком уж самодовольным он был в роли мессии, но теперь настало время положить этому конец, и если это немного больно, то он, в конце концов, сам виноват, что унаследовал слишком многое от своего Отца.
– Ты слышишь меня? – закричала она. – Ты должен остановить ритуал. Миляга! Останови его!
Глаза его приоткрылись.
– Хорошо! Хорошо! – сказала она ему тоном учительницы, пытающейся перевоспитать провинившегося ребенка. – Ты можешь, можешь! Ты можешь открыть глаза. Ну, давай же! Сделай это! Не сделаешь это сам, предупреждаю: мне придется сделать это за тебя.
Выполняя свое обещание, она приподняла большим пальцем его веко. Глаз закатился кверху. Где бы он ни был, до возвращения ему было еще далеко, и она была не уверена, что у нее хватит сил его дождаться.
С лестничной площадки до нее донесся голос Сартори.
– Слишком поздно, любовь моя, – сказал он. – Неужели ты сама не чувствуешь, что уже слишком поздно?
Она не стала даже оглядываться на дверь – слишком хорошо она могла представить себе его образ: в каждой руке по ножу и элегическая грусть на физиономии. Не стала она и отвечать ему. Вся воля ее была устремлена на то, чтобы расшевелить сидевшего напротив человека.
Потом ее осенила догадка, и рука ее потянулась к его паху. Можно было не сомневаться, что в Примирителе осталось достаточно от прежнего Миляги, чтобы бережно относиться к своему мужскому достоинству. В окружающем тепле мошонка его обвисла; яички легли к ней на ладонь – тяжелые и уязвимые. Рука ее сжалась.
– Открой глаза, – сказала она, – а иначе я сделаю тебе очень больно.
Он никак не отреагировал. Рука ее сжалась еще сильнее.
– Проснись, – сказала она.
По-прежнему никакой реакции. Тогда она сдавила его мошонку изо всех сил и резко повернула руку.
– Проснись!
Дыхание его участилось. Она снова крутанула мошонку, и глаза его внезапно широко открылись, а частые вздохи перешли в пронзительный вопль, который не прекращался до тех пор, пока легкие его не исчерпали последние запасы воздуха. Вдохнув, он подался вперед и схватил Юдит за шею. Ей пришлось отпустить его мошонку, но это уже не имело никакого значения. Он проснулся и пришел в бешеную ярость. Приподнимаясь с пола, он швырнул ее за пределы круга. Приземлилась она неуклюже, но, не теряя ни секунды, закричала:
– Ты должен остановить ритуал!
– Чокнутая блядь! – зарычал он.
– Послушай же меня! Ты должен остановить ритуал! Все это заговор! – Она поднялась на ноги. – Дауд был прав, Миляга! Примирение надо остановить!
– Ты уже ничего не сможешь испортить, – сказал он. – Опоздала, милая.
– Ну, попробуй! – закричала она. – Должен же быть какой-то способ!
– Подойдешь ко мне снова, и я тебя убью, – предупредил он и оглядел круг, чтобы убедиться в его неприкосновенности. Все камни были на месте. – Где Клем? – закричал он. – Клем!
Только сейчас он взглянул в сторону двери и заметил на площадке окутанную сумраком фигуру. На лице его появилась гримаса отвращения, и она поняла, что всякая надежда переубедить его потеряна.
– Ну вот, любовь моя, – сказал Сартори. – Разве я не говорил тебе, что уже слишком поздно?
Два гек-а-гека послушно паслись у его ног. В кулаках он сжимал сверкающие ножи. На этот раз он уже не предлагал ей взять один из них: раз она отказалась убить себя, он сделает это за нее.
– Ненаглядная моя, – сказал он, – все кончено.
Он шагнул через порог.
– Мы вполне можем совершить это здесь, – сказал он, не сводя с нее глаз. – Здесь мы были сотворены. Более подходящего места и не найти.
Даже не оборачиваясь, она почувствовала, как напряглось внимание Миляги. Не было ли в этом проблеска надежды? Не может ли какое-нибудь случайное слово Сартори заставить Милягу поверить в то, в чем она оказалась бессильна его убедить?
– Я сделаю это сам за нас обоих, любовь моя, – сказал Сартори. – Ты слишком слаба. Ты еще не до конца поняла, что происходит.
– Я... не хочу... умирать, – ответила она.
– У тебя нет выбора, – сказал он. – Либо ты умрешь от руки сына, либо от руки Отца. Сын или Отец – вот и весь выбор. Сын или Отец.
Она услышала, как за спиной у нее Миляга прошептал два слога:
– О, Пай...
Потом Сартори сделал второй шаг, и пламя свечей осветило его. В тот же миг прилипчивая навязчивость комнаты сковала каждый его мускул. На глаза его навернулись слезы отчаяния, а губы были такими сухими, что покрылись тонким слоем пыли. Сквозь мертвенно-бледную прозрачность кожи проступал блеск его черепа, а зубы были обнажены в похоронной усмешке. Он был воплощением Смерти. А если она увидела и поняла это – она, женщина, которая его любит, – то мог ли не понять этого Миляга? А если он понял, то не блеснула ли в нем какая-то запоздалая догадка?
Он сделал третий шаг и занес ножи над головой. Она смело подняла лицо ему навстречу, словно подзадоривая его исполосовать ножами плоть, которую он ласкал всего лишь несколько минут назад.
– Я бы с радостью отдал за тебя жизнь, – сказал он. Лезвия замерли в высшей точке своей сверкающей траектории, готовые метнуться вниз. – Почему же ты не хочешь умереть вместе со мной?
Он не стал ждать ответа и нанес удар. Острые кончики лезвий устремились ей прямо в глаза. В последнее мгновение она успела отвернуть голову, но прежде чем ножи рассекли ее щеку и шею, за спиной ее раздался вой Примирителя, и вся комната содрогнулась от бешеного удара. Ее отшвырнуло в сторону, и ножи Сартори просвистели в нескольких дюймах от ее шеи. Свечи на каминной полке затрепетали и погасли, но в комнате остался еще один источник света. Камни круга были объяты крошечными языками пламени. То и дело из этих маленьких костров вырывались ослепительные искры и гасли, ударяясь о стены. У края круга стоял Миляга, сжимая в руке причину всего этого хаоса. Он поднял с пола один из камней, вооружившись и одновременно нарушив целостность круга. Он прекрасно осознавал всю серьезность своего поступка. На лице его отразилась скорбь, настолько глубокая, что он, казалось, утратил способность двигаться. Подняв над головой камень, он застыл, словно его стремление помешать ритуалу на этом исчерпало себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
