САЙГАТ — добыча, трофей.
САМЕЦ — фронтон, верхняя часть торцовой стены сруба, ограниченная двумя скатами кровли.
САРТЫ — степное название мусульман.
САЯН — распашной сарафан.
СВЕТЕЦ — кованая подставка для лучины.
СЕМО — здесь.
СКАЛЬД — скандинавский певец-сказитель.
СКАНЬ — ювелирная технология, изделия из кручёного пучка серебряной или золотой проволоки.
СКОРНЯЖНЯ — мастерская по обработке кожи.
СКРЫНЯ — погреб.
СКУРАТА — маска. Обычно кожаная, но бывала и металлической, защитной.
СОВНЯ — древковое оружие, длинный ножевой клинок на укороченном копейном древке.
СРЕЗЕНЬ — широкий рубящий наконечник стрелы.
СТАЯ — загон для скота.
СТЕНОБОЙ — таран.
СТОРОННИК — ополченец.
СТРАВА — поминальный пир.
СТРАТИОТЫ — византийские пехотинцы, аналог русских огнищан.
СТРЕЛЬНЯ — бойница, отверстие для стрельбы.
СУРЫ — сирийцы.
СЫНОВЕЦ — племянник.
ТАВЛЕИ — шахматы.
ТЕЛЕПЕНЬ — неуклюжий человек.
ТЕНЁТА — паутина.
ТИУН — управитель.
ТУЛ — колчан.
ТУПИЦА — колун.
ТЫН — забор или крепостная стена из поставленных торчком и вкопанных брёвен.
ТЯБЛО — полка для изображений богов в доме.
УЖИЩЕ — верёвка.
УКРЮК — аркан на конце шеста.
УЛИГЭРЧИ — степной певец-сказитель.
УПЫРЬ — оживший мертвец, вампир, вурдалак.
УРМАНИН — скандинав.
ХЁВДИНГ — вождь у скандинавов.
ХЕРСИР — один из титулов скандинавской знати.
ХИРДМАН — приближённый воин в дружине скандинавского вождя.
ХОРОМ — комната.
ШИБЕНИЦА — виселица.
ШИЛЬНИК — городской разбойник.
ШИРИНКА — полотенце.
ШНЕККА — боевой корабль варягов-вендов.
ЩАП — щёголь.
ЩЕГЛА — мачта.
ЮНОТА — ученик ремесленника.
ЯХОНТЫ — общее название ряда драгоценных камней: лалов, рубинов, сапфиров, аметистов, гиацинтов и пр.
Станислав Росовецкий
Элитный отряд князя Изяслава
© Росовецкий С.К., 2018
© ООО «Издательство «Яуза», 2018
© ООО «Издательство «Эксмо», 2018
Пролог, или О беспокойствах и сомнениях ангела Господня Пантелеймона
Лета от сотворения мира 6658, от Рождества же Христова 1151 года святки выдались необычайно студеными. Была это, пожалуй, самая суровая из зим, которую довелось пережить ангелу Пантелеймону с тех пор, как несколькими столетиями раньше здесь, на Руси, появились первые христиане и захожего греческого попа угораздило наименовать при крещении одного из них Пантелеймоном. Земли же в Европе и Азии, которые дотоле приходилось облетать ангелу, не ведали вообще морозных зим – не говоря уж о предвечном пребывании в сонме у Престола Господнего, где ни холодно, ни жарко и куда ангел Пантелеймон отнюдь не желал бы теперь вернуться, потому что извелся бы там от скуки.
А сейчас стоят трескучие морозы, поистине трескучие – потому что ангел сам слышал, пролетая над Днепром, как трещит лед, сковавший эту могучую реку. Впервые поверил тогда он в басню, что в такой мороз птицы замерзают на лету. Сам-то он замерзнуть не мог, однако крылья у него обледенели, пришлось спускаться на ближайшую избу и оттаивать их в струе дымного и теплого воздуха, тянущегося из волокового окна. Вместе с дымом, теплом и запахами крепкого стоялого меда до ангела Пантелеймона доносились обрывки застольной беседы трех русичей, успевших уже обсудить бабьи проделки, святочные новости в околотке и повернуть на наезженную колею болтовни о княжеской междоусобице. А тем самым и отвлечь ангела от зряшных размышлений о том, как бы он выглядел в белом овчинном полушубке поверх туники, какой длины следовало бы в таком случае делать в полушубке прорези для крыльев и не стало ли бы это нарушением Устава вышних сил? Ведь удивился ангел Пантелеймон: разве в такие морозы война не затихает – даже эта, почти бесконечная русская война за великое киевское княжение? А в том, что она неминуемо вспыхнет снова, нечего и сомневаться: всем понятно, что великий воин земли Русской великий князь Изяслав Мстиславович, внук Мономаха, выбитый из Киева дядей своим суздальским князем Юрием Владимировичем Долгоруким, не удовольствуется оставшейся у него последней волостью, Владимиро-Волынским княжеством, и обязательно продолжит борьбу за золотой киевский стол.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Пропуская мимо возвышенного своего слуха слова, жеванные одним из мужиковатых собеседников, «ото ж» и «тако воно и есть» второго и матерные выражения, обильно уснащающие речь всех троих, ангел Пантелеймон узнал и кое-что новое для себя из мнения народного о князе Изяславе, в святом крещении Пантелеймоне, а стало быть, о своем подопечном. Оказалось, что именно сейчас Изяслав Мстиславович оказался в положении едва ли не самом тяжком со дня смерти отца его, великого князя киевского Мстислава Владимировича. Дядя – враг его осуществил, наконец, давнюю свою мечту и стал великим князем киевским, а Юрьевичи, сыновья дяди, сидели один в Переяславле, ключевом городе юга Руси, откуда князю лежит прямая дорога на киевское великое княжение, а два других в Пересопнице и Дорогобуже, уже самому Изяславу перекрывая путь к Киеву и стесняя его в последнем владении. Вечный союзник Юрия и противник Изяслава галицкий князь Володимирко Володаревич был богат и силен как никогда, а в далеком дивном Царьграде крепко держался за подлокотники своего престола, золотыми поющими птицами да рычащими зверями украшенного, венценосный покровитель Юрия греческий император Мануил. Зато постоянный союзник князя Изяслава, еще один дядя его, трусливый и бестолковый Вячеслав Владимирович, как раз помирился с братом Юрием, а зятья Изяславовы, польский король Болеслав Кудрявый и венгерский король Гейза, завязли в войнах на границах собственных государств и не могли прислать войска в помощь, не говоря уж о том, чтобы самим вмешаться в русскую усобицу.
Самое время теперь Юрию Владимировичу, недаром же прозванному Долгоруким, подтянуть ополчение из Суздальщины, вывести на твердые зимние дороги мощные киевские полки и, собрав всех остальных союзников, окружить беспокойного племянника-соперника в малом Владимире на Волыни, чтобы принудить Изяслава к сдаче и поступить с ним по воле своей – заточить в поруб, как обошелся тот сам с врагом своим двоюродным братом Игорем Ольговичем, впоследствии постриженным в монахи и убитым киевлянами, или ослепить, а то и умертвить, как уже замышляли в свое время брат убитого, новгород-северский князь Всеволод Ольгович, и двоюродные братья, черниговский князь Изяслав Давыдович и Владимир Давыдович.
Все нечаянно подслушанные ангелом мужики явно держали руку великого князя Изяслава Мстиславовича, а тот, что отделывался словцами-бессмыслицами, сильнее всех огорчился горькой участью, грозящей их любимцу, и завязал прихотливый матерный узел. Похвастал прелюбодеянием с покойной матерью князя Юрия, почтенной королевной Гитой Гаральдовной (что можно бы еще вытерпеть, хотя и то подумать: когда и где мог встретиться с нею этот косноязычный мужлан?), однако же похвалился таким же зазорным деянием и с Пречистой Богородицей, и с «архангелом Гавриилом» (да ну?!), и вовсе уж было непонятно, каких это он на закуску бодал «двенадцать боженят».
Ангела Пантелеймона эта фигура русского красноречия до того разозлила, что иней и изморозь на его тунике, мгновенно растопившись, дождем пролились вниз, на лету замерзли и уже сосульками зазвенели, разбиваясь о замерзшую тропинку. Прямо перед носом пролетели сосульки у девки, с пустым жбаном навострившейся было из избы в погреб за пивом. Раба, наверное. Тут же задрала она кверху свое широкое чернобровое лицо, но вряд ли сумела разглядеть белого ангела на белесом небе.
Впрочем, ангел сразу же набрал высоту и уже сверху присмотрелся ко красным, точно гусиные лапки, ногам девки, застывшей истуканом языческим. Нет, показалось ему. Обута, слава богу, а босая, так уж точно примерзла бы там. Впрочем, русичи всегда удивляли Пантелеймона, столетиями порхавшего над куда более теплыми краями, не только приспособленностью, но и прямой любовью к студеной своей зиме. Ждут не дождутся, будто малые дети, когда можно будет друг в дружку снежками побросать! Закутаются в меха, как звери, и притворяются, что сам черт (тьфу!) им не брат. Нарубят целые горы дров, обставят поленницами избы и варят пива и меды к святкам, чтобы молодым колядовать, а пожилым пьянствовать себе всласть в дымных горницах. А румяные их девки и молодицы именно на морозе, неизвестно почему, и расцветают. Выволокут на двор свои корыта с мокрым бельем и давай рубахи на веревках развешивать, а те сразу же леденеют и звенят на ветру, как стяги войска Деда Мороза.
