её колдовской силы — накрыть поисковым заклятьем угодья Лембы и ближайших соседей. Лемба возразил, что пересчитывать десятки шагов в дни пути нужно аккуратнее. Но и ученикам, и учителю было ясно, что без ухищрений с Зачарованными Камнями или объединения сил многих колдунов искать по всей Голкья у них не выйдет. Да и генетический материал от пропавших мудрых ещё пойди раздобудь…
— Сколько времени потратили зря, — разочарованно выдохнула Вильяра, когда, оголодав после всех упражнений, они приступали к ранней дневной трапезе. Колдунья же поймала напряжённый взгляд нава и поспешила добавить. — Нимрин, ты был прекрасен в наставниках! Наритьяра никогда не учил меня так терпеливо и так понятно. Только мама, иногда, в хорошие дни. Я благодарю тебя за подаренное знание. Я чту слагателя новой заклинательной песни. Я обязательно найду ей применение.
— А я уже знаю, как её применять, — сказал Лемба. — На любого охотника в угодьях дома мне хватит моей колдовской силы. На раненого, заплутавшего в пурге, попавшего под лавину, потерявшего сознание, не владеющего мысленной речью. А то, что Латиру и Наритьяр мы сейчас так не найдём… Вильяра, слушай, а может, ты безо всяких ухищрений просто пошлёшь им зов? Мало ли, почему Старший и Средний не ответили Младшему Наритьяре?
Ромига не сообразил сразу, что сказать на похвалу Вильяры: искреннюю, вот диво-то! Как же бедняжке не везло с прежними учителями, если косноязычный чужак ей прекрасен в наставниках! Нав промолчал и дальше не вмешивался в разговор. Утолял голод, внимательно слушал кузнеца и колдунью, укладывал в голове всё, что успел понять о магии Голкья. Решил кое-что уточнить, спросил:
— Вильяра, скажи, а ваша безмолвная речь ограничена расстоянием?
— Нет. Старейшие объясняют, что жилка силы связывает души знакомых охотников, тянется, растягивается, дрожит, но никогда не рвётся.
— А чтобы разговаривать с дальним собеседником нужно больше силы? Насколько?
— Ни насколько. Трудно докричаться лишь на другую сторону звёзд, на изнанку сна и в круг Камней, показавших норов. А посылаешь ли зов в соседнюю комнату или на Марахи Голкья, не имеет значения, силы нужно чуть-чуть. Я обязательно научу тебя, Нимрин. Ты меня слышал, значит и сам сможешь говорить. А теперь — погоди…
Да, малышу Рыньи до мудрой далеко: никакой испарины, закушенных губ и судорожно стиснутых кулаков. Через миг молчания лицо колдуньи озарилось торжествующей улыбкой:
— Латира нашёлся! Он ответил мне! Я позвала его сюда, но он ранен и не дойдёт сам. Лемба, ты найдёшь, кого послать за ним? Он сейчас в верховьях Кривого ручья.
Кузнец заметно напрягся:
— Мудрая, ты уверена, что это не очередная ловушка?
Вильяра нахмурилась, и тут же упрямо качнула головой:
— Я не могу быть в этом уверена. Но он сказал, что он один, и не похоже, чтобы он врал. Я пойду первой и буду готова ко всему. Твои охотники прикроют меня издали. А кстати… Нимрин, ты умеешь ходить на лыжах? Ты пойдёшь со мной?
Ромига собирался, было, заявить, что похода к Зачарованным Камням ему на сегодня хватит с избытком. Но воля колдуньи увлекала его за собой: еле заметно, легче легчайшего «заговора Слуа». Направленное воздействие со стороны мудрой, или собственные инстинкты не велят удаляться от источника живительного жара? Ответить себе на этот вопрос нав пока не мог. Вслух он сказал, что на лыжах умеет и пойдёт, но в снегах его одежда будет чересчур заметной. Тунья и Аю взялись перешивать на него охотничью, но на примерку-то он вчера вечером не дошёл…
Вильяра заверила:
— Не беспокойся об этом, я надёжно укрою нас всех от чужого взгляда.
Ромига вспомнил, как легко смотрели сквозь морок дружки Арайи, а они были простыми охотниками.
— От взгляда мудрого — тоже укроешь?
— Наставник Наритьяра не мог пронзить мою «морозную дымку», вряд ли сможет и Латира.
Нав фыркнул:
— Знаешь, Вильяра, я всё меньше понимаю, как тебя учили! Твой наставник чего-то действительно не мог? Или делал вид, что не может? Например, чтобы ты была увереннее в своих силах?
Вильяра зло рассмеялась:
— Увереннее в своих силах? Да он через слово ругал меня бессильной бездарью, из которой никогда не получится мудрой. Он врал мне в этом, я чувствовала ложь. И когда он думал, что я его не слышу, он ворчал совсем другое: «Сила есть, ума не надо. Ум есть, не надо осторожности. Убьёшься, и лёгкого пути к щурам!». Мне было обидно и так, и эдак, но наставник не обязан щадить самолюбие ученика. Какое самолюбие у того, кто отдал стихиям своё имя и похоронил свою родовую ветвь? Лемба тоже не спрашивает у своих заготовок, жарко ли им в горне и больно ли под молотом… А с «морозной дымкой» я сбегала и пряталась от наставника, когда он меня совсем донимал. Он искал, но не поймал ни разу.
— Хороший кузнец железо не бьёт, а гладит. И попусту не переводит добрый металл в окалину. Так отец говорил, а я повторю, — негромко, но веско вставил Лемба. — Ты, Нимрин, учил нас так, что даже я всё понял, и мне ни разу не захотелось треснуть тебя башкой об пол.
Ромига ответил с улыбкой:
— Да я, пока объяснял, сам почти разобрался, как работают ваши песни, и как их правильно слагать. А безмолвной речи вы меня научите, обязательно. Кстати, интересно, от неё всегда бывает так худо?
Охотники дружно скривились, Вильяра ответила за двоих:
— Поначалу, да. Чем больше говоришь и слушаешь, тем легче.
— Мастер Лемба, а Наритьяру тебе хотелось — того? Головой об пол?
Лемба тяжело вздохнул:
— Предки заповедали, что мудрый без спросу входит в любой дом и повелевает любым охотником. Два года Наритьяра делал всё, что надлежит делать мудрому клана, но на всех Вилья он смотрел, как на гнилую рыбу. Я ненавидел, когда он бывал в этом доме…
Взгляд Вильяры затуманился, потом она резко сказала:
— Нимрин, нам пора за Латирой. А ты, Лемба, поскорее дашь нам сопровождающих и пойдёшь чинить ворота.
***
Четверть ночи, утро и начало дня минули с тех пор, как одинокий путник глядел с обрыва на занятое логово, на тайно возрождённый дом. Давно пора было подыскать подходящий снежный наддув, выкопать к нём нору и отдохнуть. Давно пора, но брести вперёд под монотонный заклинательный напев казалось легче, чем обустраивать стоянку. Правая лыжа, левая лыжа, оттолкнуться копьём, правая лыжа, левая лыжа… Боль в простреленных рёбрах, надёжно унятая заклятьем, вернулась и больше не пожелала уходить, туман в глазах и муть в голове, шатает из стороны в сторону,
