Гроза по-прежнему ярилась, только им теперь до неё не было никакого дела.
- Катя, - прошептал Егор, точно по секрету, как если бы их кто-то мог подслушать.
- Что? - так же тихо ответила она, доверчиво прижимаясь головой к его груди.
- Знаешь, - Егор попытался подыскать какие-то особенные слова, но, так и не найдя их, сказал просто. - Давай так, чтобы всегда вместе - на всю жизнь.
- Давай, - согласилась она без тени сомнения и понимая его.
И здесь Непрядова точно прорвало. Он принялся торопливо говорить, словно боясь, что его перебьют и он не успеет поведать самого главного, о чём думал со дня их первой встречи. Катя слушала его с молчаливой, восторженной улыбкой, какая бывает разве что у детей, получивших необыкновенный подарок. Чувствовалось, что Егоровы слова были желанны и приятны ей.
Никогда прежде Егор не испытывал в себе самом столько безудержной силы, желания достичь немыслимых пределов и даже пpeодолеть их. Ничто уже в этом стремлении не могло ему помешать. Будто целый мир сейчас уместился под размашистой елью. И в этом мире их теперь было двое - он и Катя.
Гроза прошла, тучи сдвинулись, протерев насухо небесную голубизну. Она сделалась яснее и чище. Вновь солнце проткнуло скошенными лучами кроны деревьев. Ожил умытый лес. Но Егор с Катей долго ещё не покидали своего необыкновенного убежища. Не в силах оторваться друг от друга, они пребывали в блаженном и сладостном полусне. Они говорили о самом главном, что касалось только их.
Трава около ели зашуршала. Совсем рядом послышалось частое дыхание.
- Волк! - вскрикнула Катя, ещё теснее прижимаясь к Егору.
Меж пригнутых к земле веток промелькнула тень. Непрядов мгновенно заступил девушку, укрывая её спиной, и сдернул с себя флотский ремень с увесистой латунной бляхой. Он готов был драться и умереть за Катю.
Но волк повёл себя как-то странно, завилял хвостом и гавкнул.
- Шустрый! - изумился Непрядов, убирая ремень.
Верный пёс кинулся лапами на грудь своему хозяину, едва не повалив его.
Егор и Катя дружно захохотали, лаская весело суетившуюся у их ног собаку. Шерсть на ней была взъерошенная, мокрая, на хвосте цепкие маковки репейника.
- Ах ты бродяжка, - душевно приговаривала Катя, тормоша пса за холку, - волчище ты серенький.
- Теперь я понимаю, почему его Шустрым назвали, - заметил Егор. - Как он в такой глухоманке отыскал нас - ума не приложу.
- А твой дедушка говорил, что Шустрик уже не раз находил заблудившихся людей, - вспомнила Катя. - Как это я, дурёха, раньше не догадалась! - и она, сморщив носик, передразнила себя.
- Волк, волк...
Егор с Катей пошли за собакой, и вскоре она вывела их на широкую просеку, по которой размашисто шагали деревянные столбы с проводами.
- Ну вот, теперь я и сама дорогу знаю, - обрадовалась Катя.
- Если всё время идти вдоль этой линии, то как раз попадём в Укромовку.
Но Шустрый упорно манил их куда-то в глубину леса. Он так волновался, скулил и тявкал, что невольно пришлось уступить его собачьей прихоти.
Через какие-нибудь полчаса деревья начали редеть и они прямиком вышли к пасеке.
- До чего же умный волчище! - не переставала Катя восторгаться псом. Знает ведь, куда надо вести.
- С таким вот на границе было б легко служить, - предположил Непрядов.
Оба деда встретили их у порога баньки. Побранили за долгое шатание по лесу, но не так чтобы очень - для порядка. Шустрый тем временем с видом исполненного долга растянулся в тени, положив морду на лапы. Он явно был доволен, что в точности исполнил повеление старого хозяина. Теперь же ему перед всеми хотелось выказать и свою не требующую наград скромность - ну так себе, разве что лишняя косточка перепадёт...
Дед Фёдор принялся растапливать рядом с банькой кухонную печурку. Катя помогала деду Фролу чистить грибы, которые решили пожарить на семейной, внушительных размеров чугунной сковородке. Егора тем временем послали на родничок за водой. Прихватив вёдра, он перемахнул через ограждавшую пасеку изгородь и начал сбегать по крутому уклону в овражек: родничок давал о себе знать хрустальным говорком где-то в самой низине. Егор шлёпал босыми ногами по утоптанной тропинке и чувствовал, как леденяще холодна земля на дне овражка: пришлось пожалеть, что не послушался деда и не надел кирзачи. Пробиваясь через заросли злой, кусачей крапивы, он увидал бивший из земли небольшой родничок. Не удержавшись от искушения, припал к нему губами. Глоток-другой и перехватило дыхание, заломило зубы. Егор ошалело и радостно отпрянул. Он готов был поклясться, что никогда прежде не пробовал такой студёной и вкусной воды. Казалось, она и есть та самая, заветная, которая выбивает любую хворь, омолаживает старость и... воскрешает из мёртвых.
В это мгновенье какая-то бесшабашная весёлость нахлынула на него бодрящей, лёгкой волной. И Егор засмеялся, сам не зная чему. Он тихонько произнёс имя своей любимой, потом повторил его ещё и ещё, наслаждаясь смысловым благозвучием слова. Он испытывал приятное ощущение необычайно чистого и нежного колдовства "голубой феи". Это была сказка, неведомо как ставшая явью. Началась она ранним утром и всё ещё продолжалась, обещая самое интересное и таинственное где-то впереди... Хотелось верить, что эта прекрасная сказка не кончится теперь всю жизнь, как никогда, верно, не иссякнет этот самый живой родничок.
Когда Непрядов притащил доверху наполненные вёдра, сковорода вовсю шипела. Запахи неслись такие, что впору было "проглотить" собственный язык. Егор пособил старикам поставить самовар и вскоре они все вчетвером уселись под навесом за стол.
Грибы ели деревянными ложками, то и дело жмурясь от удовольствия и похваливая вкуснейшее жарево. Оба деда перед трапезой пропустили по стопочке и теперь умиротворённо благодушествовали. Завели привычный разговор о медосборах, о том, как лучше всего уберечься от медвяной росы и как извести вредного филанта, "без удержу" истреблявшего рабочих пчёл наподобие того, как волк - овец.
Егор с Катей переглядывались, тайком улыбались друг другу. Между ними сложилась великая тайна, о которой пока ещё никто в мире не знал. Стараясь не вызвать подозрения, они даже не разговаривали между собой, делая вид, что с интересом прислушиваются к разговору стариков. На самом же деле продолжалась их сокровенная, немая беседа, шедшая от сердца к сердцу биотоками их любви... Судьба, конечно же, могла их разбросать за тысячи сухопутных километров и морских миль друг от друга, только уж не в её власти было разлучить их навсегда. Егор знал: как бы далеко и надолго не уходил он в море, душа его всегда будет стремиться к родному причалу Укромова селища, где бьёт из земли родничок, где гуляют во всю небесную ширь летние грозы и где можно "на всю жизнь" заблудиться со своей любимой в лесу...
Опростав ещё по одной стопке, старики повеселели.
- Прости мя, Боже, раба твоего грешного, - крестясь, сказал Егоров дед и вдруг затянул хорошо поставленным басом: "Степь да степь кругом, путь далёк лежит..."
Дед Фёдор, точно дождавшись привычного "грехопадения" своего закадычного дружка, тотчас подхватил дербезжащим баритоном: "... И-и в той степи глухой, за-амерзал ямщик". Со второго куплета, озорно тряхнув золотом волос, запела Катя - у неё оказался на редкость хороший голос. Её охотно поддержал Егор. И уже все четверо они повели в общем благозвучии голосов разговор о бедном ямщике и его верном товарище, которому давался роковой наказ...
Песня брала за сердце, тревожила. И Непрядов вообразил себя на месте того самого несчастного ямщика, которому не суждено больше увидеть свою подругу. Непроглядная ночь, метель, стужа... И безнадёжно ждёт его Катя, глядя в окно. Подумалось, что такое уже было с ним. Он и в самом деле однажды замерзал в лесу. От одной этой мысли сделалось не по себе: не потому, что мог умереть, а потому, что не встретился бы тогда с Катей...
- Чуют песню, - сказал дед Фёдор, любовно глянув на Катю с Егором, и обратился к деду Фролу. - А что, Гаврилыч, чем чёрт не шутит, пока твой Бог спит... Может, и впрямь породнимся? Ты только глянь на них, - и он широко повёл рукой, будто сват на смотринах. - Ну, чем не жених с невестой!
Дед Фрол погрозил дружку пальцем.
- Всуе не поминай лукавого. Все браки свершаются... Но будь моя воля, я бы их хоть завтра обвенчал.
При этих словах Катя залилась ярким румянцем, не смея поднять глаз. А Егор таинственно улыбнулся. Он-то знал, что уж если когда-нибудь женится, то уж, верно, только на Кате.
21
Кронштадт остался за кормой. Седая утренняя дымка стушевала берег, и уже нельзя было у горизонта воду отличить от неба. Четырёхмачтовый барк шёл под дизелем, разогнавшись до семи узлов.
Курсанты стояли на корме, выстроившись по большому сбору. Прощаясь с берегом, они уходили в дальний океанский поход. Где-то за туманной дымкой, за первыми пройденными милями всё ещё мерещилась причальная стенка Средней гавани, от которой они отошли. Слышались звуки оркестра, доносившиеся со стороны ошвартованных у стенки боевых кораблей.
