Читаем без скачивания Малышкина и Карлос. Магические врата - Елена Старкова

– Водка и есть зелье, – заметил Серебряков.

– Что вы, это обычная живая вода, – отмахнулась от него Ванда. – От нее даже младенцам хуже не бывает.

Брюс выпростал из-под савана длинную мощную лапу, поросшую оранжевой шерстью, взял стакан и осушил его в три глотка.

– Где я? – строго спросил он низким, каким-то нечеловеческим басом, возвращая стакан Ванде.

– В Москве, через триста лет после вашей смерти. Мы оживили вас согласно вашему завещанию, – сказала ворожея.

Брюс потрогал лицо ладонями, потом отвел их от себя и принялся с удивлением рассматривать. Они были узкие, а пальцы стали очень длинными, в два раза длиннее, чем раньше.

– Мы ваши друзья и единомышленники, если позволите, – попытался объяснить ситуацию профессор.

Брюс недовольно посмотрел на него, потом ощупал острым взглядом всех остальных. Он сразу почувствовал, что перед ним маги – двое очень сильных, двое начинающих – две монады,[4] две единички, которые еще не оперились, не определились в мире магии. Ничего, все, кто в него попадает, начинают с малого. А вот старик совсем слабенький маг, так себе, ремесленник, манусагер,[5] а не искусник.

– Вот что, любезный, – сказал ученому, недовольно морщась, Брюс, – спина у меня что-то свербит, изволь-ка почесать, да побыстрее…

Серебряков задохнулся от возмущения. Как же так, он, ученый с мировым именем, изобретатель, профессор, да, в конце концов, просто старый больной человек должен, как мальчишка на побегушках, чесать спину какому-то орангутангу?! Пусть даже он великий маг. Нет, какая черная неблагодарность!

На лице профессора отразилась сложная гамма чувств: обида, униженная гордость, недовольство… А Брюс тоже готов был взорваться – непослушания он не терпел ни под каким видом. Глаза у него начали наливаться кровью, на скулах заиграли желваки.

Ванда бросилась к нему и, держа правую, обожженную о рукоять меча руку на весу, левой изо всех сил поскребла ожившего мага по несусветно широкой спине. Брюс закрыл глаза от удовольствия и сменил гнев на милость.

– Мы с девочками вас внизу подождем, стол накроем, – увлекая за собой Алису и Юлю, сказала баба Ванда Швыру и профессору, – а вы пока себя в порядок приводите… – Все трое быстро скрылись за круглой башней.

Как только дамы удалились, мужчины подали Брюсу одежду. Им сразу же стало ясно, что сам он одеться не сможет: видимо, в прошлой жизни ему помогали при этом слуги. Швыр, скрепя сердце и ругая про себя Брюса последними словами, помог ему натянуть кюлоты, чулки, широкую рубаху. Коричневые башмаки с красными каблуками пришлись магу впору. А вот камзол пошел трещать по швам и едва-едва сошелся на груди.

Профессор протянул Брюсу парик, тот с достоинством, как корону, надел его на голову, а сверху водрузил треуголку. Ходить ему пришлось учиться заново. Двигался он немного странно, неловко и как-то деревянно: очень медленно, время от времени опираясь на костяшки пальцев, как обезьяна. Потом подобрал меч с оплавленной рукоятью и пошел, опираясь на него, как на тросточку.

Брюс приблизился к парапету на самом краю крыши и ахнул от удивления. В сером мареве утра широко, как на ладони, раскинувшийся внизу город переливался морем разноцветных огней. Машины на Садовом кольце и прилегающих улицах хотя и не образовали еще сплошной поток, но уже ехали одна за другой.

Брюс с тревогой и недоумением вглядывался в панораму незнакомого города: ему не было видно конца. Над горизонтом уже появился край солнца. Высоко в небе над шпилем телевышки в Останкино, оставляя за собою белую полосу разреженного воздуха, летел реактивный самолет. Изумленный этим чудом Брюс попятился к шатровой башне высотки и прислонился к ней спиной.

– В чем дело, зачем я здесь? – спросил он, грозно сдвинув брови.

– Это, господин Брюс, будущее, – пустился в объяснения Швыров. – Будущее через триста лет после вашей, так сказать, неудачной кончины.

– Полно вздор молоть, вьюноша, – брюзгливо проворчал Брюс. – Какие триста лет? Где Фриц Блюменталь? Подать мне его сюда, да побыстрее. Я с него с живого шкуру спущу.

Швыр хотел было сказать, что теперь он вместо него, Блюменталя, но, услышав, что с бедного Фрица хотят спустить шкуру, промолчал.

– Михаил правду говорит, ваше высокографское сиятельство, сейчас двадцать первый век на дворе, – как можно любезней сказал профессор. – Ваш слуга Фриц Блюменталь давно умер, а мы исполнились вашею волею и помогли вам восстать из мертвых… – Профессор от волнения перешел на высокий штиль и сам диву давался, откуда берутся у него такие высокопарные слова и выражения.

Брюс, бросив на Серебрякова холодный взгляд, опять заковылял к парапету крыши. Раздвинул взглядом магический занавес, обошел шатровую башню высотки по кругу и обозрел все семь московских холмов, покрытых древними финскими кумирнями, славянскими капищами и православными церквами. Недалеко внизу он увидел здание, выбивающееся из привычной панорамы, – это была московская соборная мечеть рядом со спортивным комплексом «Олимпийский». Магический Кремль сиял вдали своими начищенными зарей куполами. Совсем рядом возвышалась призрачная Сухарева башня: его дом, его крепость, разрушенная кем-то в реальном мире. Во взоре Брюса появилась печаль, по щеке скатилась одинокая слеза.

Профессор подошел к нему и сочувственно произнес:

– Прошу прощения, господин граф, к нашему времени сохранились только подземелья под вашей башней.

– Понял есмь, – мрачно сказал Брюс и подумал, что теперь непременно должно исполниться предначертанное.

Не случайно он вернулся сюда из царства мертвых. Пора, пора приниматься за дело, которое он наметил в прошлой своей жизни, – великое дело инфернизации[6] этого мира…

Баба Ванда вовсю хозяйничала в доме профессора, раскладывая по тарелкам и блюдам угощение, а девочки под ее присмотром накрывали на стол. На белоснежной накрахмаленной скатерти уже теснились бутылки, графины с наливкой и кувшины с соком, рюмки и бокалы, на большом блюде покоился превосходно запеченный кусок свинины, на большой плоской тарелке лежали куры-гриль, в мисках устроились соленые грибы и огурчики, а с краю расположился большой каравай белого хлеба. Вокруг стола расставили удобные профессорские стулья и принялись ждать высокого гостя.

Через несколько минут после завершения всех приготовлений раздался равномерный стук металла по камню и шаги, похожие на шаги командора. Дверь в квартиру распахнулась – на пороге возник великан в красном камзоле. Он шел еле-еле, словно заново учился ходить, опираясь на меч вместо трости. Его узкие человеческие бедра резко контрастировали с неимоверно широкими плечами и могучей обезьяньей грудью. И выглядел он так страшно, что Алиса и Юля с опаской попятились к стене.

Серебряков мягким жестом отобрал меч у гостя, прислонил его к стене, и под руку повел Брюса к почетному месту в торце стола. Все остальные с каменными лицами заняли свои места, Швыров и профессор оказались совсем рядом с гостем по правую и по левую руку. Брюс с удивлением рассмотрел современный интерьер квартиры, приборы неизвестного назначения – телевизор и компьютер, но спросил совсем о другом:

– Чтой-то стол у вас такой убогой? Ни белорыбицы, ни икры красной не видать.

– Да что вы, ваша светлость, чем богаты, тем и рады! – возмутилась Ванда. – Все приготовили по-людски, и закусить и выпить, что не так? Это ведь завтрак у нас, а не обед вовсе…

– А, будь по-твоему, боярыня, – махнул рукой Брюс. – Наливай…

Он взял курицу руками, легко разорвал на две части, положил себе на тарелку… И вопросительно уставился на Серебрякова.

– Водки! – отрывисто приказал он. – Что застыл столбом?

Серебряков торопливо наполнил его рюмку, пролив при этом водку на скатерть.

– Что же ты, благодетель мой, в наперстке-то гостю подаешь? – снова закапризничал Брюс. – Изволь в кубок налить!

Профессор вскочил и некоторое время метался по комнатам в поисках подходящей посудины, пока не углядел на отдельном столике свой кубок, который завоевал на соревновании шахматистов году этак в восьмидесятом прошлого века. В сосуд этот, выполненный в виде чаши с двумя витыми ручками по бокам, ушла без малого целая бутылка водки «Абсолют»! Серебряков торжественно поставил кубок рядом с тарелкой Брюса.

Тот с аппетитом приступил к трапезе, с удивительной скоростью уничтожая курицу и запивая ее водкой, словно это был компот. Ел он неряшливо, некрасиво, чавкая и вытирая жир с подбородка рукой. Видимо, звериная сущность орангутанга стала его второй натурой. Остальные участники пира, разинув рты, смотрели на Брюса и даже не притронулись к еде. Прикончив своего цыпленка, он жадным взглядом окинул стол. Все, как будто только и ждали этого, одновременно кинулись сбрасывать ему на тарелку свои порции. Потом пришел черед свинине запеченной. Следом и каравай исчез в утробе великана. Окинув взглядом пустой стол, Брюс поболтал кубок и допил остатки «Абсолюта».