class="empty-line"/>
4 февраля
Тишина. Минуты сменяли друг друга медленно и мучительно. Я так нервничала, что взмокли ладони.
Вручив Маргарет деловой костюм, брюки и шелковое платье, я затаила дыхание, глядя, как она рассматривает их, дергает за швы, подносит к свету и трясет, будто выбивая пыль.
Наконец Маргарет вынесла вердикт.
– Как быстро сошьешь еще три вещи? – спросила она.
Я чуть было не схватила ее в охапку, растрясая пучок и сминая широкие подплечники.
К концу недели моя одежда с парочкой незначительных доделок оказалась на вешалке в бутике «Фабьен». Стоило только подумать об этом, как лицо расползалось в широченной улыбке. Господи, пусть хотя бы одна вещь найдет покупателя!
Переживала я зря. Когда я вернулась с новыми нарядами, предыдущая партия была раскуплена подчистую. Маргарет вручила мне чек на сто сорок фунтов – столько я не зарабатывала в магазине за две недели. Не будь мне так нужны деньги, я вставила бы чек в рамочку и повесила на стену.
28 марта
Я устала разрываться между тремя работами и домом. Могла бы сшить гораздо больше одежды, если б не сидела урывками по ночам. Когда я второй раз уснула над швейной машинкой, пришлось все-таки признать, что я не чудо-женщина.
Чем-то предстояло пожертвовать, и я, хорошенько все обдумав, уволилась из магазина. Однако соседям по-прежнему помогала, чтобы не лишиться разом всех доходов. С каждого платежа Маргарет я откладывала немного денег, собираясь сделать в доме ремонт.
Первым делом купила детям велосипеды, хоть не новые, но вполне приличные. Постепенно заменила проданную мебель и оборудовала себе комнату для шитья. Вскоре бывшая столовая превратилась в мастерскую, битком набитую вешалками, журналами, рулонами тканей, манекенами и коробками цветных ниток.
Несколько месяцев назад в этой комнате я придумывала одну бредовую теорию за другой, гадая, что могло приключиться с Саймоном. Теперь же листала здесь библиотечные книги по истории моды: от классиков вроде Кристиана Диора и Гуччио Гуччи до современных звезд.
С каждой моей новой идеей, рожденной в порыве вдохновения, я начинала понимать, что, когда Саймон найдет дорогу домой, я уже не буду той Китти, которую он знал прежде. Я шагала по новому пути и, невзирая ни на что, становилась крепче.
По мере того как узнавала – и принимала – новую себя, я все сильнее мучилась чувством вины, потому что порой в голове мелькала крамольная мысль: возможно, все, что случилось в прошлом, было к лучшему.
2 апреля
В моих снах Саймон обычно был размытой тенью – смуглым силуэтом в углу комнаты, который за мной наблюдал.
Но в ту ночь я увидела его лицо. Я стояла в спальне у окна, за которым поднималось солнце, а Саймон – в поле, и он тоже на меня смотрел. И вдруг улыбнулся, а я невольно залилась краской – как тогда, на уроке литературы, когда он впервые на меня глянул.
Потом Саймон развернулся и куда-то пошел. Я истошно закричала ему вслед, но он не слышал. Я забарабанила кулаками по стеклу… Увы, Саймон исчез из виду. Я кричала все громче и громче и наконец проснулась и долго лежала, безумно на него злясь.
Перед глазами неожиданно возникло лицо Дуги – так внезапно, что я вскочила.
Все эти четыре года я гнала его из своих мыслей. Мне всегда казалось, что я хорошо разбираюсь в людях, – ведь на дурном примере мамы я убедилась, что, прежде чем подходить к человеку, надо понять, что он собою представляет.
Друзья Саймона, Стивен и Роджер, по натуре были ребятами простыми и с годами практически не изменились. Но вот Дуги оказался темной лошадкой. В присутствии Саймона он всегда становился очень серьезным, хотя с остальными был свойским парнем. Я прозвала Дуги Хамелеоном, и мне нравилось, как он меняет окраску в зависимости от обстоятельств, не забывая, впрочем, кто он есть на самом деле. Дуги, Стивен, Роджер и я – ближе нас у Саймона никого не было.
Правда, для Дуги Саймон был не просто другом, и тот не очень обрадовался, когда я влилась в их чисто мужскую компанию. Дуги никогда не терял головы из-за девчонок и совершенно искренне не мог понять, как его приятеля угораздило влюбиться.
Однажды Дуги заметил, что я наблюдаю за ним, пока он украдкой разглядывает Саймона, и вспыхнул ярче помидора. Я невольно завидовала их близкой дружбе, и мы с Дуги затеяли глупую игру «Кто первый». Например, я говорила ему что-нибудь про Саймона, а тот осаждал меня фразой: «Я уже знаю». Я старалась ответить тем же. Мы двое буквально дрались за его внимание.
Первый поцелуй с Саймоном оставил в памяти лишь сожаления. Не потому, что не удался, нет – скорее, из-за того, где это случилось и при каких обстоятельствах. То была моя инициатива: в спальне Дуги, и я знала, что тот вот-вот войдет и увидит нас. Я полезла целоваться не только потому, что хотела близости, но и чтобы поставить Дуги на место, причем на его собственной территории, окончательно и бесповоротно.
Когда тот увидел нас, я поняла, что затея была мерзкой. Дуги, держа в руках поднос с молоком и печеньем, весь сник; губы сползли вниз, глаза потускнели.
Я покорила душу Саймона – и растоптала сердце Дуги.
Этот момент стал в наших с ним отношениях поворотным. Мы оба без лишних слов осознали, что, как бы ни делили Саймона, у меня всегда будет преимущество. В конце концов мы вынуждены были сдружиться.
Однажды, много лет спустя, все стало по-другому.
7 апреля
Я устала который месяц держаться за человека, которого нет. Перестала твердить в ванной «Саймон жив», потому что сердцем смирилась, что это, возможно, уже не так. Все сводилось к одному – он не мог пропасть на десять месяцев без веской на то причины. Не имея на руках доказательств, я вынуждена была согласиться с Роджером: скорее всего, Саймон погиб из-за несчастного случая в день пропажи.
У детей тем временем возникли свои теории.
– Папа совершил самубивство? – как-то раз спросил Робби по дороге из парка.
– Кто так сказал? – удивилась я.
Робби заметно напрягся. По правде говоря, он в последние дни вел себя странно, и этим меня пугал. Часто заходил в мастерскую отца и шепотом рассказывал тому последние новости… Я не знала, что делать: оставлять как есть, если это хоть немного успокаивает сына, или вмешаться.
– Что такое самубивство? – переспросила Эмили.
– Моя подруга Мелани сказала, что, когда людям бывает грустно, они
