Работать он начал ещё в годы учёбы: проектировал фасады завода АМО (ЗиЛа); временный павильон «Махорка» для выставки — он напоминал футуристическое сооружение из немого фильма; советский павильон на выставке в Париже; Ново-Сухаревский рынок — его трапециевидная полуразрушенная контора затерялась на пятачке между Большим Сухаревским переулком, Трубной улицей и Садово-Сухаревской.
«Золотым периодом» своего творчества сам Мельников считал вторую половину 1920-х и начало 1930-х годов. Он в массе строил клубы, гаражи и жилые дома, вызывая у одних восторг, у других — зависть и неприятие. Так, лидер конструктивистов Моисей Гинзбург считал творчество Мельникова позёрством, «формализмом», чуждым истинно социалистическому искусству (сохранившийся дом Гинзбурга мы ещё посмотрим). С утверждением «сталинского ампира» Мельников и вовсе остался не у дел. Он жил в Кривоарбатском переулке, в уникальном цилиндрическом особняке, построенном по его собственному проекту, продолжал преподавать. В 1960-е годы о нём снова вспомнили, присвоив докторскую степень — без защиты диссертации, однако его проект Дворца Советов забраковали. Умер великий архитектор в возрасте 85 лет. По завещанию его сына дом Мельникова должен быть превращён в музей.
Здание гаража сразу выделяется тем, что в плане оно не прямоугольное, а имеет форму параллелограмма. И это не случайно! Так же как и в гараже на Новорязанской улице, место для парковки расчерчено не «по квадратам», а чуть наискось, что позволило резко сократить трудности и помехи при занятии автомобилями своих мест. Не нужно было маневрировать и двигаться задним ходом. Парковались в этом гараже не легковушки, а больше сотни автобусов! Все четыре фасада здания решены по-разному, в зависимости от их функций.
Перегородок внутри Бахметьевского гаража нет, несмотря на то что его площадь — около восьми с половиной тысяч метров. Крышу, простоявшую уже более восьмидесяти лет и исправно выдерживающую непогоду, снег, изменения условий эксплуатации, сконструировал великий российский инженер Владимир Григорьевич Шухов.
Имя Владимира Григорьевича Шухова ничуть не менее славно: именно Шухов создал сетчатые оболочки — несущие строительные конструкции, без которых немыслим современный хай-тек. Современники называли его «русским Эдисоном», ныне он официально включён в перечень ста лучших инженеров всех времён и народов.
Отец Владимира Шухова был военным инженером и часто переезжал, поэтому в одиннадцать лет мальчика отдали в Московское императорское техническое училище на казённый кошт, т. е. в пансион на полное государственное содержание. Училище он окончил с золотой медалью. Дальнейшую жизнь Шухова определила поездка в США, в Филадельфию, на всемирную промышленную выставку. Там он познакомился с русским эмигрантом Александром Вениаминовичем Бари — предпринимателем, ставшим ему на всю жизнь компаньоном и лучшим другом. Говорят, что дружба несовместима с общим бизнесом, но в данном случае отношения Шухова и Бари служат тому опровержением. До самой смерти Бари они работали вместе, осуществив массу полезнейших проектов. Это Шуховская башня на Шаболовке, строительство первых нефтепроводов, нефте- и газохранилищ и речных наливных танкеров, изобретение трубчатых наливных котлов, строительство нового московского водопровода — уже упомянутого нами в разговоре о городском голове Алексееве, — и ещё многое другое.
Неподалеку есть ещё один гараж работы Мельникова, его адрес — Сущёвский вал, 33. Чтобы полюбоваться этим памятником конструктивизма, надо пройти с полкилометра по улице Образцова до Третьего транспортного кольца и посмотреть на другую его сторону чуть левее. Фасад дома настолько эффектен, что вы сразу поймёте, о каком здании идёт речь.
На чётной стороне Сущёвки — ещё один памятник конструктивизма — универмаг «Марьинский» (дом № 46, стр. 1), он был построен в конце 1920-х годов архитектором Яковлевым.
Но вернёмся чуть назад по улице Образцова. От неё отходит 2-й Вышеславцев переулок. Здесь разместилась синагога (№ 5 а) — чуть ли не единственное культовое сооружение, выстроенное при советской власти в 1926 году.
До революции рядом располагалось Лазаревское кладбище, от которого сохранилась только церковь Сошествия Святаго Духа. Большая часть кладбища ныне превращена в парк; автор этих строк помнит, как в детстве пытался разобрать полустёртые письмена на уцелевших надгробиях. Вторая церковь в этом парке — новая, армянская.
Марьина Роща — место с традиционно плохой репутацией. Ещё в XVIII веке здесь были немецкое кладбище и первый в России морг для криминальных трупов, чтобы недалеко возить: ведь кругом в большом количестве стояли трактиры, где пьяные драки с плачевным исходом были не редкость. Порой преступления совершались и не по пьяни, а с коварным худым умыслом. Так, начальник московской полиции Кошко приводит историю о местном трактире «Европа». Его владелец, человек далеко не бедный, задумал свой трактир продать и договорился сразу с двумя покупателями. Первого покупателя — рабочего с большой семьей, всю жизнь копившего на безбедную старость, — он убил. Причём зарезал всю его семью, всех маленьких детей, прямо в кроватках. Всего жертв было девять, но брат главы семьи умер не сразу и перед смертью успел пробормотать «Европа». Этого для следователей было достаточно: выяснив намерение убитого купить недвижимость, установив, с кем он разговаривал, куда ездил, они нашли злодея. Это дело получило название «Убийство в Ипатьевском переулке» (рядом со Старой площадью) — именно там находился дом несчастного рабочего.
Не менее страшное преступление, хотя и с меньшим числом жертв, произошло прямо здесь, у храма. В 1914–1917 гг. в нём служил священник Скворцов Николай Алексеевич, оставшийся у прихожан в памяти как образованный и добрый человек, знаток церковной старины, автор трудов по археологии.
Летом 1917 года отец Николай собирал средства для устройства детского приюта.
Видимо, узнав об этом, ночью в дом священника ворвались грабители. Они не знали, что как раз накануне тот сдал деньги в банк. Отец Николай вышел на крыльцо, пытаясь объяснить бандитам, что денег нет, но был зарублен топором. Выбежавшую на шум его жену тоже убили на месте. В доме находились взрослые дочери и маленькая внучка отца Николая. Проснувшись и поняв, что в доме грабители, старшая дочь Лидия стала стрелять в них из револьвера, — да, времена были такие, что даже в доме священника было оружие. В ответ принялись палить и бандиты, но ни одна пуля не попала в цель. Сёстры закрылись в спальне, злодеи попытались ворваться и туда, но дверь устояла. Чтобы поднять шум и привлечь внимание, женщины принялись стрелять в окно, — бандиты испугались и бежали. Но скрыться им не удалось: ведь их стала разыскивать не только полиция, но и сами прихожане. В конце концов их выдали свои же. Убийцы были арестованы и, несмотря на революцию, под амнистию они не попали. Их судили уже новые власти и расстреляли.
После революции трактиры превратились в воровские малины, а кладбищенские склепы — в склады краденого. К 193 0-м годам стало ясно, что иначе, как уничтожив всё, с местной преступностью не справиться. И тогда было решено попросту снести и питейные заведения, и кладбищенские постройки. Надо признать, что этот акт вандализма был в некоторой степени оправдан. Однако полностью цели он не достиг: после Отечественной войны малины в Марьиной Роще расцвели снова и потребовались новые рейды и новые чистки. Сейчас это вполне приличный район сталинской застройки, либо кирпичной, либо блочной.
За парком начинается Трифоновская улица. Чтобы дать отдых ногам, можно воспользоваться автобусами 0 или 19 или же маршруткой 319 м. Если двигаться по ней к проспекту Мира, то с правой стороны будет обширная площадь больницы — МОНИКИ (Московский областной научно-исследовательский клинический институт) — огромный разнопрофильный комплекс, где лечат самые разнообразные заболевания. Помните, мы упоминали морг для криминальных трупов? По сути — судебно-медицинскую лабораторию, где проводились вскрытия и устанавливались причины смерти. Там медики XVIII века нарабатывали знания по анатомии. Потом, в 1772 году во время эпидемии чумы, здесь был учреждён карантин — противочумной и противооспенный. В 1776 году по указу Екатерины Второй чумные бараки были перестроены и превращены в больницу — Старо-Екатерининскую — на 150 коек. Здесь не только лечили, но и готовили новых врачей, и постепенно по всей Москве стали открываться отделения, а потом новые больницы — Ново-Екатерининская, Басманная, Яузская, Преображенская… В 1820 году здесь стали принимать на работу женщин в качестве медсестёр, а с 1871-го — обучать фельдшериц. В настоящее же время здесь только профессоров более сотни!
