Вот такая глупость мне снилась раза по три за ночь, всякий раз я переживал все это с новой силой. И что интересно — только однажды, напоследок, мне привиделось настоящее избавленье: перед полноценным пробуждением, после солнечного пике и броска, и взрыва я глянул вверх — проводить восстающее в зенит солнце — и узрел: деву прозрачную, жидким золотом сверкающую желаньем — и лоно ее, со светилом совместившись вскоре, воссияло моим ослепленьем…
Окончательно я пришел в себя в гостях у Йоргаса. Старик в ногах сидит — поправляет кашне и смотрит вполне геройски.
Вдруг чувствую — промокает мне кто-то лоб.
Повернул через густую боль голову: девушка красоты несказанной — склонилась надо мной, но вдруг отдернула руку из стыдливости.
Волосы у нее такие черные-черные, вороные даже: так от солнца блещут — льются будто…
Йоргас мне говорит:
— Добро пожаловать обратно. — И внучку мне представляет: — Мирра.
Оказалось, к Йоргасу меня гадалка Надя спровадила. Как я грохнулся из-под карниза — на шум ко мне сверзилась сверху: и сквозь жалюзи все-то и разглядела.
Позвонила срочно Йоргасу, а пока тот на такси мчался — я сам с Молчуном управился.
Таким образом, загрузили они меня в машину. Надя чуть погодя вышла у полицейского участка — сообщить, чтоб биндюгов этих снизу забрали…
Такая вот история с бутылкой крымского вина у меня вышла.
Согласитесь — счастливая все же.
Потому что на следующий день, как менты отвалили с берега, Йоргас все-таки достал из-под камней кое-что.
А через год, когда утих шум про двух битых русских (выдворили их, перебинтованных, поскорей поздорову), я выбрался из подполья и уехал к Мирре во Флоренцию: она там учебу начинала в аспирантуре по искусствоведению.
Так что — что ни говори, а все-таки отлично у нас пробки в бутылки загоняют: иной раз намертво — не вынуть никак, хоть ты разбейся.
Р.S. Да, вот еще кое-что после этой истории у меня осталось — стишок, что я в первый день в бухте, пока загорал-купался… от нечего делать… Ерунда, конечно… Честное слово, алгебра Вирасоро и то забавней, но вот все же — что есть, то — есть, может, кому интересно.
День у моря
I
Там, за пригорком, в серебреклинком при шаге блещет бухта(палаш из ножен ночи будто),где субмарину в сентябресорок четвертого торпедавспорола с лету — так от дедав кофейне слышал я вчера.Затем и прибыл вдруг сюда.Из любопытства. Ночью. Чтобыкефаль на зорьке половить.Опробовать насчет купанья воды.И, может быть, местечко полюбить.
Таксист мне машет: «Ну пока»,свет фар, качнувшись, катит с горки.Луна летит — секир-башка —над отраженьем в штиле лодки.
II
Ромб бухты тихо вдруг качнул восход.И сердца поплавок приливом кровишевелится — и с креном на востокскалистых теней паруса на кровлидомишек белых вдоль по склону жмут.В кильватере лучей стоит прозрачноневеста-утро. Выбравшись из путсозвездий карусели — верткой, алчной —по свету местности приморской дачной,нагой и восхищенной, держит путь.
Над небом бьется белый перезвон.Штиль разрастается шуршаньем блескаи поднимается со дна зонтомзеркал. Вдруг бьет в натяг со свистом леска:
ночь — рыжая утопленница неба —срывается… В руке — стан утра, нега.
III
Большое море. Плавкий горизонтстекает в темя ярой прорвой неба.Как мысль самоубийцы, дряблый зондвисит над пляжем — тросом держит невод
метеоцентра: в нем плывет погода —все ждет, как баба грома, переводаиз рыбы света, штиля, серебра —на крылья тени, шторма и свинца.
IV
Чудесное виденье на пескеготовится отдать себя воде:лоскутья света облетаюти больше тело не скрывают —
не тело даже: сгусток сна,где свет пахтает нам луна, —и запускает шаром в лабиринтжеланья, распуская боли бинт.
V
Солнцем контуженный, зыбкий, слепой верблюд,с вмятиной пекла на вымени, полном стороннего света,из песка вырастает, пытаясь прозреть на зюйд,пляж бередит, наугад расставляя шаги на этом.
VI
Натянув на зрачок окуляр горизонта с заката рамой,по бархану двинуть в беседку рыбного ресторана.
Сесть за столик с карт-бланшем немой скатерки,чье бельмо-самобранка, будто Тиресий зоркий.Опрокинуть в стакан полбинокля рейнвейнаи лакать до захлеба этот столб атмосферы и зренья.
Десять раз опустело и раз набежало.Бродит по морю памяти жидкое жалолуча — однако ж нетути тела, чтоб его наколоти.Вылетают вдруг пробки, и дает петуха Паваротти.
Что ли встать голышом и рвануть к причалу —раззудеться дугою нырка к началу.То-то ж будет фонтану, как люстре, брызгов.Но закат уж буреет, и полно на волне огрызков.Постепенно темнеет, как при погружении.
Звезды дают кругаля, как зенки рыб над батискафом.Или — как соли крупа, слезы вызывая жженье.От чего еще гуще плывут очертания лиц, местечек с их скарбом.
Вот выплывают Майданек и Треблинка, где утильженских волос, как лучей снопа, шел в матрасы,на которых меж вахт на подлодках ревели от страха матросы.И луна точно так же доливала в полмира штиль.
Случай Крымского моста
Рассказ о рекеЯ — дух; прозрачный, размером с кроху.
Причем — городской, не лесной. Это потому так, что не могу я в пространствах один шататься. Хотя и прозрачен, я должен пастись хоть в чьем-нибудь поле зрения. К тому ж — в человечьем. Глаза птиц, зверья темны и скудны: в них я, как сон наяву, скоро хирею и чахну.
Однако я совсем не люблю людей. Хоть я без них — никуда и ничто. Они для меня — нужда, тоска творящая; безвыходная, как труд урожая — питающая нагрузка.
Но я не паразит; я — спутник. Люди, они мне как прилипале — большая рыба. Как истребителю — стренога авианосца; как рысаку — стойло. Как водолазу — неудобные баллоны. Как аэростату для жизни балласт. Как планеру над вулканом — восходящие токи дыхания жерла!
Я же им — пшик и ничто, ломоть, поскольку прозрачен и невесом, как вакуум.
Я дух зрения — обреченный, прозрачный. Я светоносно прозрачен и не взимаю от зренья ничто, лишь так — немного греюсь. Тепло же для меня — натурально — воздух; как, впрочем, и для любой, даже самой скудной жизнью, твари.
И вот вышло так, что только в зренья тепле мне жизнь возможна. Если вынуть надолго меня соринкой из взгляда, то я быстро остыну, как дыхание на морозе — кану соленой крупой, кляксой блика на мокром асфальте, и никто в меня больше случайно вдруг не вглядится, чтоб оживить, запустить снова в воздух; а заслонят, затопчут, затрут: кому? с каких пор? стало вдруг нужно — пристальным следопытом клониться к земле, — то ища, что никто не видит. Исчезну.
Потому я обычно порхаю маркой летучей «Л. голландца», курсирую наобум, слоняясь без порта приписки во взглядах людей; шныряю проворной частицей их зрения в предметной толпе — зайчиком уличного фонаря от дребезжащей гулом трамвая витрины — бликую, мотаюсь, как морось, как пыль пустоты, тесним их движеньями, лесом их жестов. То там прилеплюсь, то здесь повишу-повисну или незримо блесну остановкой, как парус — стремлением в море: лишь бы зрения луч блуждал на мне и вокруг — живой и ясный.
Вечерами я допоздна слоняюсь в людных местах: в электричках, на вокзалах, в кафе, ресторанах, театрах, на концертах… А ежели где загощусь в жилище, то греюсь тускло в хозяйской бессоннице ночью. И если сморит хозяина сон, не теряюсь: хватаю перо сновидения и впархиваю с ним отрывком незренья под веки.
Иногда со мной происходят случаи. Случаи происходят со всеми, и с духами в том числе. Точнее — я в них совсем не от любопытства случаюсь втянут.
Любопытство, сметаемое ужасом, исчезает, как только я чую неотвратимость…
Иногда мне даже кажется, что я чуть не сам — Случай. Или — какая-то безвольно зрящая часть его, провокатор. Происходящее мне не подвластно, но время от времени я чувствую: я закваска. Случая кристалл как-то находит меня, как вещество раствора — осколок, крупинку затравки, и начинает расти вокруг своим стремительным происхождением. И тогда мне становится не по себе, словно я — способный к страху мизер-взрыватель. Или — еще точней — птичка-алмазная-невидимка, непоправимо встрявшая в турбину происходящего: мне хоть бы хны, а пике уже где-то внизу, ревя и вонзаясь, рвет плоть атмосферы.
