— Так! — сказала Вера, отодвигая от себя конторскую книгу. — Все понятно.
— Нет, вы почитайте, почитайте! — заволновался посетитель. — Это страшный человек! Изощренный, дьявольский ум! И питает он его моей энергией. Я пытался защититься, перестал с ним общаться. И знаете, что он придумал? Установил мощный энергопоглотитель в канализационной трубе! И стоило мне только посетить уборную, как он через струю отсасывал все мои жизненные силы. А когда я справлял большую нужду, энергия изливалась из меня потоком. Выходил пустой, как оболочка выеденного яйца. В конце концов он вынудил меня использовать ночную вазу. Но праздновать победу было рано. Уже на следующий день из жерла газовой конфорки…
— Хорошо! — сдалась Вера. — Что вы хотите конкретно от меня?
— Я хочу заверить договор о разделе территории коммунальной квартиры.
— Договор с кем?
— Ну не с вами же, Господи! Какая вы, ей-богу, бестолковая! Естественно, с соседом. Что же тут неясного?!
— Для того чтобы нотариально заверить договор с соседом, вы должны прийти сюда вместе, а иначе…
— Вы что, издеваетесь?! Я вам тут полчаса рассказываю, какое это чудовище, а вы мечтаете пробудить в нем человеческие чувства?! — неожиданно мерзким базарным голосом закричал посетитель.
И одновременно в той же тональности зазвонил телефон, так что Вера даже не сразу поняла, откуда исходят пронзительные звуки. Она сняла трубку и подняла ладонь, призывая визави к молчанию, но тот распалялся все больше.
— Здравствуйте, — раздался низкий мужской голос. — Меня зовут Сергей Потапов. Мне вас рекомендовала ваша подруга Анна. У меня…
— Я знаю, — перебила Вера, прикрывая трубку. — Она мне говорила. Оставьте свои координаты. Я вам перезвоню…
Но исполнить свое обещание она смогла очень нескоро. Уже в самом конце рабочего дня, усталая и раздраженная, Вера буквально заставила себя позвонить по продиктованному Потаповым номеру. Трубка на другом конце провода отозвалась глухим стуком и полным молчанием.
— Алло! — недовольно сказала Вера. — Вы меня слышите? Это нотариус Пинигина.
— Да пошла ты к чертовой матери! — заорал хриплый мужской голос.
Она вздрогнула от неожиданности и выронила трубку.
«Все мы в руках у идиотов, — думала Вера, разглядывая отколовшийся кусочек пластмассы. — Прими это как данность. Бери шинель и иди домой».
Но домой идти не хотелось. Хотелось плакать. Точить слезы, скулить, реветь белугой. И жалеть себя, жалеть, жалеть. Не слишком красивую, не очень молодую, затюканную работой, брошенную мужем и Геной-Вагинаком. Никому не нужную, обруганную последними словами. И главное, за что? За что?! За то, что не перезвонила через две минуты? Да попадись ей сейчас под руку этот Протасов, или как его там…
Она швырнула трубку на рычаг, и телефон тут же грянул как гром небесный.
— Вас слушают! — злобно сказала Вера.
— Извините, ради Бога. Это Потапов. Я вам сегодня уже звонил.
— Я помню, — любезно подтвердила Вера. — Я сегодня вам тоже уже звонила. Вы что же, хотите уточнить адрес, по которому меня направили?
— Я вам сейчас все объясню…
— Не стоит утруждаться. Меня абсолютно не интересуют ваши мотивы. Надеюсь, вы без особого труда найдете другого нотариуса.
— Нет, нет! — заволновался Потапов. — Пожалуйста, не вешайте трубку!
— До свидания.
— Да выслушайте меня, черт побери! Это был всего лишь попугай!
— О! — с веселой злостью умилилась Вера. — Это что же, вместо автоответчика? А пингвина у вас, случайно, нет? А то я бы ему свежей рыбки принесла.
— Вера!
— Вера Петровна! — сурово поправила она.
— Вера Петровна, — послушно повторил Потапов. — У меня действительно живет попугай. Разве подруга вам не говорила?
Подруга говорила.
— Ну хорошо, — смилостивилась Вера. — Сегодня я очень устала, а завтра сходим к вашей родственнице. Обещаю. Где мы встретимся?
— Давайте у метро «Цветной бульвар». Там один выход.
— Она что, живет в Москве?! — ахнула Вера. — Час от часу не легче!
— Я оплачу вам такси… — Он расценил ее молчание как согласие и поспешил закрепить успех: — Как я вас узнаю?
— Я буду держать в левой руке журнал «Работница», — раздраженно сказала Вера.
— Какой журнал?
— Значит, так…
Она отшвырнула ногой стул и повернулась к большому зеркалу за шкафом. Оттуда на нее смотрела бледная взъерошенная неудачница, всеми брошенная, никому не нужная, кроме разве что городских сумасшедших, летящих к ней в поисках справедливости, да еще, может быть, Машки…
— Значит, так, — сердито повторила она, глядя в зеркало. — Крашенная перышками шатенка…
— Чем крашенная?
— Перышками. Вроде вашего попугая. Глаза серые, большие. Ресницы, напротив, маленькие. Нос массивный. Зубы желтые, зато свои. Шея короткая, плечи покатые. Грудь есть, а вот задницы, извините, не существует как таковой. Ноги толстые и растут откуда положено. Не от ушей. Которые, кстати, торчком.
— Кто?
— Уши. А вы думали, ноги?
— Да-а, — задумчиво проговорил Потапов, — мимо не пройдешь. Хотелось бы на вас посмотреть.
— Еще бы, — мстительно согласилась Вера.
— Ну а я…
— О, не утруждайтесь! — перебила она. — Я прекрасно вас себе представляю: черная повязка, деревянная нога и наглый попугай на левом плече.
19
АННА
Невероятно, но жизнь потихоньку наладилась — не хуже прежней, просто другая — и понесла свои воды по новому руслу. Невероятным это казалось именно по отношению к ней, к Ане. Чужие разводы представлялись делом обыденным, житейским. Это ее мир рухнул, взорвался, разлетелся на мелкие осколки, выгорел дотла, до полной безжизненной пустоты.
Но из тлена, из остывшего пепла уже пробивались, неудержимо рвались наружу ростки этой новой, другой жизни. И Аня больше не плакала ночью в подушку, не бродила как в воду опущенная («Как обкаканная», — говорила Ба). О нет! С чего бы это? Или она что-то сделала не так? Или сама не хороша? Все так, и сама хороша. А кому не нравится — скатертью дорожка. Как говорится, «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». А в данном случае очень даже известно — это ей повезло, Ане. Посчастливилось, подфартило. Чего она, собственно, лишилась уж такого важного, жизненно необходимого? Ровным счетом ничего. Ни-че-го! Как там сказал классик? Жизнь только начинается в тридцать семь лет! И у нее, у Ани, есть все, чтобы сделать эту жизнь счастливой, — дочка, работа и крыша над головой. А еще родные люди, которые не предадут, не бросят, не уйдут с чемоданчиком, потому что где-то им мягче постелят.
