улицы.
Улица тоже представлялась знакомой. Мертвая косматая трава неухоженных газонов, купы раскидистых крон, путаница вымерзших розариев. В тылу садов и скверов, подальше от проезжей части — веранды, гордые фронтоны, двери с головами львов, держащих во рту кольца. Уцелевшее чугунное литье невысокой ограды, почтовый ящик на узорной калитке. Зияющий пустыми окнами, некогда роскошный автомобиль в сугробах. Кресло-качалка — быть может, когда ударил первый осенний ливень, хозяева так поспешно спрятались, что забыли его над бассейном… Когда это было? Двадцать лет назад? Пятьдесят?..
Так на исходе двадцатого века выглядели благополучные районы многих европейских и американских городов… Сплав городского комфорта с зеленым помещичьим привольем. Неторопливое общение домовладельцев, запах яблочного пирога с веранд, мирный стрекот газонных косилок… Город на пенсии, вот как это подобало бы назвать…
Почуяв человека за углом ближайшей усадьбы, Валентин плавно приземлился и зашагал по снегу. К чему пугать местных демоническим полетом?..
Спиной прильнув к розеткам вычурной ограды, загнанно таращилась на Лобанова простоволосая узколицая женщина в короткой шубе из странного зеленого меха. Вязаный пестрый шарф касался ветхих сапог. Спутанные черные волосы падали ей на глаза, она привычно сдувала их в сторону. Рядом лежал брошенный вещмешок. В неподвижно горящем взгляде мелькнуло сначала что-то вроде мольбы, потом ужас женщины сменился дикой ненавистью обреченной: «Что же тянешь, приканчивай!»
Да, страх в этой женщине жил великий. Однако, кроме испуга, Валентин видел и другое: женщина была великой скиталицей. Но цель, которая гнала ее куда-то, пока непонятна. Богомолка? Нищая?
Мотая головой из стороны в сторону, она нараспев пробормотала несколько слов.
Смотри-ка — в самом деле планета-двойник со сдвигом в прошлое! Знакомый язык, когда-то он считался одним из «мировых»… Валентин подучил его, чтобы лучше понимать разговор предков на сеансах восстановления. Лобанов заговорил неторопливо, отчетливо, с тем же радушием, каким была окрашена его улыбка.
— Я друг, я пришел сюда… из очень, очень далекой страны!
Она повторила бессмысленную брань, в старину считавшуюся обидной. Потом, выдохшись, начала шарить в кармане, пока не достала завернутый в бумажку окурок сигареты. Бережно и кропотливо прикурила от зажигалки; руки тряслись, худые щеки втягивались до зубов… Лобанову стало неловко за свой несокрушимо здоровый вид, сверкающие зубы и младенчески нежную кожу… Он сказал еще мягче, стараясь при этом не впадать в заискивание:
— Мне надо как можно скорее повидать ваше… ваших руководителей. Это очень важно, понимаете? Важно для всех людей!
«Землянку-прим» объяснения Валентина почему-то позабавили, она хитро прищурилась и углом рта выпустила дым. Затем окурок описал витиеватую петлю.
— Из далекой страны, да? Может быть, из Вольной Деревни?
Вольная Деревня… Судя по ее мыслям, нечто вроде сказочного царства, утопии… — Лобанов утвердительно кивнул. Ответом был буйный, ничем не сдерживаемый хохот. Насмеявшись, странница рукавом вытерла слезу и посмотрела на Валентина снисходительно-насмешливо, как на обманщика.
— Ну и как там у вас? В Вольной Деревне? Играете на арфах, славите Господа?..
…Трудно видеть мысли собеседника, когда в его мозгу такая горячка и сумятица…
— Дело в том, что Вольная Деревня существует действительно, и я оттуда. Неизвестная вам страна, могущественная и добрая…
Вдруг что-то резко изменилось в разгоряченном мозгу аборигенки. Наивно приоткрыв рот, она так и рыскала глазами по лицу и одежде Лобанова. Точно Валентин посулил ей исполнение самой заветной, под кривыми ухмылками схороненной мечты.
— Так ты не из крабов?
(Крабы?! Ну-ка… А, какая-то военная каста, солдафоны… Она их боится и презирает.)
— Даже не знаю, кого вы так называете.
Жадно докурив до самых пальцев, она с сожалением бросила и втоптала в снег ничтожный остаток сигареты.
— Ну, эти… «Стальной ветер»!
— Что за «Стальной ветер»?
Не отвечая на вопрос, она блаженно зажмурилась.
— Да-а! Вот это, можно сказать, новость! А что, бог даст, и я когда-нибудь до твоих мест дойду?..
— Дойдете! — уверенно ответил Валентин и вдруг увидел, что лицо женщины стало темным, как старая медная монета. Он оглянулся по сторонам. Тени удлинялись с безумной скоростью, ручьями бежали по снегу. Фасады сооружений стремительно меняли световой рисунок.
Лобанову и прежде казалось, что холодное бледно-зеленое светило движется не по-земному быстро. Однако, подойдя ближе к горизонту, оно ускорило свой бег чуть ли не вдвое. Растянутое по небу рефракцией, солнце подобно дирижаблю планировало за гребень холмов…
— Ты сильный, — грустно вздохнула странница. — Ты можешь себе позволить быть добрым… — Придирчивым оком она окинула подтянутую, упругую фигуру Лобанова, задержалась на гладко выбритом подбородке, холеных волосах. — А я вот возьму и не дойду. Свалюсь однажды, и снегом меня заметет. И не оживит меня никакой сероглазый рыцарь из другого мира.
— Так поселитесь где-нибудь, дождитесь лета! Неужели нигде нельзя укрыться от ваших «крабов»?
— Лето! Оно и видно, что ты черт знает откуда… В наших местах зима полжизни тянется. Если стану лета ждать, не успею окончить картину.
Валентину очень хотелось перейти к расспросам об Уве, но, желая укрепить доверие женщины, он спросил:
— Какую картину?
— Картину жизни, друг! Следы. — Темнота упала вокруг, будто выключили рубильник; странница шептала увлеченно, только белки глаз поблескивали: — Сто тысяч километров следов на снегу. Самая большая картина в мире, специально для осмотра с космического корабля! Она, конечно, ничего не изображает, но сам по себе масштаб… Сеть следов по всей северной Гондване! Понял? Я, женщина, незаметная как бактерия, преображаю своим путешествием целый материк!..
— Растает же, — чувствуя, что надо же как-нибудь ответить, невпопад брякнул Валентин.
— Ах, растает? А Гомер, Рафаэль, Бетховен не растают рано или поздно? Вечность — понятие относительное. Может быть, какой-нибудь снежной блохе, что живет полсотни дней, мои следы покажутся прочнее египетских пирамид!..
Наконец-то для Валентина все в этом диковинном мире встало на свои места! С одной стороны — чернильные леса, рой звезд, в течение считанных минут пробившийся по всему небу; россыпь огней на темной бронзе, немыслимо густая и щедрая для земных ночей. С другой стороны, гроздь самых славных имен Земли, память о чуде Египта…
— Извини, — тихо сказала она. — Я просто с ног валюсь… Вторые сутки без еды… У тебя… не найдется хоть куска хлеба?
Все высокие мысли вылетели из головы у Валентина. Кажется, с детства не испытывал он такого стыда. Видеть усталую, истощенную женщину, читать ее мысли, но не догадаться, что она чуть не падает от голода, что ее просто надо накормить!.. Да, брат, слишком велика пропасть между нашими мирами…
— Конечно, конечно, разумеется! Давайте зайдем под крышу…
IX
— У нас как люди живут? Либо отрекайся от постылого мира и иди в Улей, либо надевай мундир, цепляй значки и регалии —
