Читаем без скачивания Заезд на выживание - Дик Фрэнсис

Согласно заранее составленному плану, сидеть мы должны были друг против друга, а не рядом, что

сильно затрудняло беседу — и не только из-за шума, который производили три сотни одновременно

жующих и болтающих гостей. Но еще и потому, что центр стола был заставлен цветами, серебряными

канделябрами, бокалами и бутылками с вином, приправами и карточками с именами гостей.

За весь вечер нам едва удалось обмолвиться парой слов, и еще мне показалось, что Элеонор изрядно утомили бесконечные тосты, щедро приправленные шуточками, понятными только юристам. В конце обеда она вышла на улицу, впорхнула в кеб и умчалась на Пэддингтон-сквер вокзал, боясь опоздать на последний поезд.

Зачем мне понадобилось приглашать ее именно на этот обед — до сих пор ума не приложу. Если я хотел романтического вечера вдвоем, то менее подходящее место трудно было выбрать. Но, возможно, проблема заключалась именно в этом. Наверное, на самом деле я вовсе не хотел романтического ужина вдвоем. Стыдно и неловко признаваться, но я боялся завязывать какие-либо любовные отношения. И еще я чувствовал себя виноватым. За то, что, приглашая Элеонор, предаю тем самым Анжелу.

Вторая встреча оказалась еще более неудачной, можно сказать, просто катастрофической. Нас пригласили на рождественский бал, который давал богатый спонсор на ипподроме в Ньюбери. Я оказался там вместе с Полом и Лаурой Ныоингтонами, а

Элеонор — в другой группе гостей, там было много людей из Лэмбурна. Я так обрадовался, увидев ее вновь, что сразу пригласил на танец. Но она была с кавалером, и ему явно не понравилось, что я заигрываю с «его» девушкой. Короче, мне отказали, чем испортили настроение на весь оставшийся вечер. И дело не в том, что она предпочла мне другого, хотя, может, именно это меня и разозлило. В какой-то момент я сказал себе: все, ухожу, шанс все равно упущен. Подкатил автобус, услужливо распахнул дверцы, но я отклонил предложение, и автобус уехал, оставив меня в одиночестве на остановке. И я уже забеспокоился, что то, наверное, был последний автобус и мне придется торчать на этой остановке до скончания дней.

— Даю пенни, если скажешь, о чем сейчас думаешь. — Элеонор подошла сзади, тихо и незаметно. Я стоял, облокотившись о перила, и смотрел на кишащую внизу толпу. И не заметил, как ей удалось вырваться из пут Эдварда и снова оказаться рядом со мной.

— О тебе, — ответил я. Обернулся и заглянул в ее синие глаза.

Она покраснела. Сперва порозовела шея, затем подбородок, щеки.

— А знаешь, — заметил я, — интересно было бы раздеть тебя и посмотреть: ты краснеешь всем телом сразу или постепенно?

— Дурак, — сказала она. Отвернулась и засмеялась.

— Что делаешь вечером? — спросил я.

— Одно знаю точно: не собираюсь идти с тобой на совершенно ужасный торжественный обед.

И мы оба рассмеялись.

— Должен признать, не обед, а чистой воды катастрофа, — согласился я с ней. — Но уверен: следующий будет гораздо лучше.

— Забудь, — сказала она. — Всегда считала адвокатов людьми скучными, теперь окончательно убедилась в этом.

— Ты просто не с теми адвокатами встречалась, — заметил я.

Она помолчала секунду, улыбнулась.

— Наверное.

Вот это да, подумал я. Автобус ходит по кругу. Может, теперь стоит в него заскочить?..

Глава 9

Но, увы. Мне не было суждено провести с Элеонор ни тот вечер, ни ночь.

Я вообще провел с ней крайне мало времени. Ее «пищалка» вдруг включилась, и она выбежала из ложи в поисках тихого места, откуда можно позвонить. Потом вернулась на секунду и сказала мне, что ей срочно надо в Лэмбурн. В больнице возникла какая-то срочность, и связано это было с призовым жеребцом и заворотом кишок.

— Приедешь завтра? — крикнул я вслед.

— Надеюсь, — ответила Элеонор. — Позвони мне на мобильный, завтра, прямо с утра.

И она исчезла. А я удивился своему разочарованию. Неужели наконец «созрел» после семи с половиной лет? Ладно, не пори горячку, не делай поспешных выводов, сказал я себе.

Большую часть дня я провел, блуждая между ложей наверху и парадным кругом. Я твердо вознамерился использовать свободное время и ознакомиться с обстановкой, звуками и запахами ипподрома, пытаясь мысленно подготовиться к предстоящим завтра соревнованиям. Но вместо этого больше думал об Элеонор и Анжеле. Они были совсем не похожи, и в то же время было между ними много общего. Элеонор — блондинка с синими глазами, волосы у Анжелы были каштановые, глаза темные, но обеим было присуще здоровое чувство юмора и любовь к жизни во всех ее проявлениях.

— Ну, за какую будете болеть?

Я посмотрел на мужчину, стоявшего рядом, это он заговорил со мной. Какой-то незнакомец.

— Простите, не понял?..

— За какую будете болеть? — повторил он вопрос и кивком указал на лошадей. Стояли мы у ограждения парадного круга, где водили лошадей, участвующих в следующем забеге.

— О, — наконец сообразил я. — Честно говоря, даже не знаю, кто бежит.

Он тотчас потерял ко мне всякий интерес и продолжил изучать лошадей, которых водили перед ним. Видно, прикидывал, на какую из них сделать ставку.

Я поднялся обратно в ложу, приказал себе выбросить из головы все романтические глупости и обратить внимание на скачки.

— Ну, как он? — шепнула мне на ухо Франческа Дейси. Мы стояли рядом и вместе наблюдали за забегом с балкона.

— Сыт по горло, — шепнул я в ответ. — А во всем остальном о'кей.

— Передай от меня привет, если выпадет такая возможность, — шепнула она прежде, чем отойти, и заговорила с другим гостем.

Сегодняшние скачки с препятствиями для профессионалов на трехмильную дистанцию предназначались, по всей видимости, для лошадей, испытывающих стойкое отвращение к долгим забегам, особенно если учесть, что на финише их поджидала горка со скользкой мартовской грязью. И бедняжки в конце совсем выдохлись. Четыре лошади преодолели последнее, препятствие «нос в нос», после чего точно так же и финишировали, толпа возбужденно ревела, результат мог определить только главный судья и фотографии.

Зрители не унимались и после того, как лошади пролетели мимо финишного столба, в жилах бушевал адреналин, сердца готовы были вырваться из груди, дыхание у всех учащенное — такой возбуждающий эффект произвел этот редкостный, практически одновременный финиш. Лучшие в мире лошади, управляемые лучшими на свете жокеями, дружно стремились к победе. Победа для них — это все. Сладкое чувство победы витало в воздухе.

— Первым пришел номер семь! — провозгласил в микрофон комментатор, что вызвало восторженный рев одних и стон, преисполненный горечи, у других. Рено Клеменс на лошади под номером семь привстал в стременах и победно вскинул кулак, приветствуя публику, — та ответила новым взрывом криков и аплодисментами. Как же я мечтал повторить его достижение в завтрашних скачках!..

Большинство гостей устремились вниз посмотреть на победителя и его лошадь уже в круге почета, куда он и выехал, приветствуемый новой волной криков и оваций. Я же решил остаться. Устал от бессмысленных блужданий по ипподрому, и Элеонор не было рядом, чтоб разделить компанию.

Прямоугольный стол сдвинули к стене, теперь он был заставлен большими подносами с сандвичами и пирожными. Скоро подадут чай. Я с вожделением посматривал на эклер с шоколадным кремом, но выбрал вместо него самый маленький сандвич с огурцом.

— Слышала, вы адвокат, — раздался женский голос.

Я обернулся и увидел Дебору Рэдклифф. С чего это я чуть раньше вообразил, что ей не нравятся адвокаты? Может, потому, что она смотрела на меня свысока? Большинство людей терпеть не могут адвокатов, но лишь до того момента, пока не попадут в неприятности. И тогда адвокат становится их лучшим и, возможно, даже единственным другом.

— Верно, — сказал я в ответ и улыбнулся. — Я барристер.

— А парик носите? — спросила она.

— Только в суде, — ответил я. — Но большая часть моей работы проходит вне зала суда. Я представляю людей на профессиональных дисциплинарных слушаниях и прочее.

— О, — протянула она со скучающим видом. — И еще вы представляете жокеев в разных расследованиях?

— Представлял, — ответил я. — Впрочем, нечасто.

Казалось, она потеряла ко мне всякий интерес.

— Как поживает Перешеек? — спросил я.

— Насколько я знаю, прекрасно, — ответила она. — В данный момент находится в Ирландии, на племенном заводе в Рашморе. Его первый сезон.

Иными словами, выведен на пенсию в возрасте всего трех лет. И всю оставшуюся жизнь проведет, как король, пощипывая свежую травку, отсыпаясь в стойлах и покрывая кобылиц. Не жизнь, а настоящий рай для лошади.

— Но сам он появился на свет не в Рашморе? — спросил я.

— О, нет, — ответила она. — Мы вырастили его дома.