— Доброе утро, — сказал он приветливо, — как вы сегодня себя чувствуете?
— Ох, отец, — ответил человек заискивающим голосом, — плохо, очень плохо… Ночью на меня набрасывались бесы.
— А почему вы меня не разбудили? — строго спросил монах. — Я бы пришел и успокоил вас.
— Я боялся разбудить вас, отец. Вы были так добры ко мне.
Алкоголик поднес к голове дрожащую руку. Монах дружелюбно взял его за плечо и голосом человека, пытающегося утешить ребенка, сказал:
— Не надо беспокоиться… Пойдем, я налью вам капельку, чтобы снять тоску с вашего сердца.
Они ушли вдвоем, и я услышал звук ключа, поворачивающегося в замке шкафчика.
Когда я оделся и вышел в сад, то увидел отлично обработанный огород. Там монахи выращивали все свои овощи. Тут я повстречал других гостей обители. Молчание сыновей святого Бернарда действовало на них столь же тяжело, как и на меня, поэтому мы быстро познакомились и пошли гулять, обмениваясь впечатлениями. Английский юноша и ирландский священник были единственными гостями, явившими сюда ради уединения; остальные, как и я, были путешественниками, просто гостями, приехавшими с ночевкой. Один из них рассказал мне, как трудно заплатить за постой гостеприимным братьям, если только собираешься остаться у них меньше чем на неделю. Хотя в холле и стоит ненавязчивый ящик для пожертвований, никого не просили туда что-либо положить. Если путешественник, остановившийся на ночь, пытался заплатить за гостеприимство, его сурово отчитывали.
— Был тут как-то один человек, — сказал гость, — который не верил, что путешественник может оставаться здесь бесплатно. Поэтому он заключил пари и остался на месяц. С него не попросили ни пенни, а когда в конце месяца он засобирался домой, то получил благословение аббата. Он выиграл пари и послал в монастырь чек на крупную сумму…
Мы услышали звон колокола, призывающий к мессе. Было почти семь часов утра. Все заняли места в часовне. Возле меня уселся человек со спутанными седыми волосами. Трясся он чуть поменьше: мудрый монах придал ему немного уверенности из бутылки.
Перед нашими глазами творился торжественный и прекрасный канон. Мои мысли унеслись на столетия назад, отыскивая параллели этой удивительной сцене: зажженные свечи, священник и помощники, безошибочно совершающие перед алтарем сложный ритуал.
7
За несколько минут до восьми нам устроили завтрак в гостинице. Мы сидели за длинным столом, и еду нам подавал мой милый друг-послушник. Во главе стола сидел священник, наливая чай из огромного чайника. На столе были яйца, хлеб, масло, только удивительно чудесный хлеб и превосходное масло! Все продукты местного приготовления. Мы ели молча. Аппетит у меня был волчий. Я вспомнил, что накануне пропустил ужин.
Я услышал голос и оглянулся. Молодой монах — его лицо было скрыто белым капюшоном — сидел в алькове возле двери и читал молитву «О подражании Христу». Голос был странный, притягивающий — холодный, бесстрастный. Казалось, он пришел к нам неохотно, из какого-то ледяного царства. Это был голос ученого и человека, предпочитающего молчание. Священник вопросительно оглядел стол. Все ли закончили еду? Он позвонил в колокольчик, и читающий молитву монах тут же остановился. Казалось, он едва закончил фразу, и, когда, помолившись, мы поднялись, он выскользнул из комнаты.
— Ну, чем бы вы хотели сейчас заняться? — спросил священник.
У двоих гостей, явившихся сюда в поисках одиночества, были дела. Другие захотели исповедаться; один или два попросили, чтобы им позволили сделать это в часовне, а я попросил священника показать мне монастырь.
Мы посетили пекарню, кладовую, столярные мастерские, свинарник. Как странно было видеть трапписта, работающего сноровисто, но при этом почти не глядящего на трудящегося рядом с ним человека. В свинарнике я увидел монаха, обслуживавшего визжащих розовых поросят. Что за картина для художника! Пока мы смотрели на него, подошел другой монах и сделал знак пальцами. Первый монах ответил кивком и покинул рабочее место.
Трапписты, пояснили мне, объясняются знаками, но не ради разговора, а только для исполнения приказов.
Пока мы беседовали возле пшеничного поля, мой маленький приятель, которого я заметил ранним утром, выскочил из колосьев, уселся на задние лапы и взглянул на нас. Я думал, что священник скажет о нем что-то в духе святого Франциска, но он прошептал:
— Посмотрите на этого бесенка, вон там, на поле!
Священник нагнулся, украдкой поднял камень и метко швырнул.
— Это тебе наука, демон, нечего топтать пшеницу!
Потом повернулся ко мне и улыбнулся, как мальчишка.
— Промазал, — грустно сказал он.
Мы пошли дальше, и траппист рассказал мне о распорядке монастырского дня. Монахи спят полностью одетыми, обувь, правда, снимают. Ложатся в восемь вечера, встают в два часа ночи, идут в церковь. Аббат читает «Аве Мария», за этим следует короткая служба Богоматери. В три часа начинается каноническая служба. Хвалебные гимны заканчиваются к четырем утра, за ними следуют мессы. Их проводят послушники. Затем все расходятся: священники покидают церковь после месс, послушники — примерно в половине шестого утра, так что большая часть ночи проходит в богослужении. В 7.15 монахи снова встречаются в трапезной и пьют утренний кофе с сухим хлебом, после начинается исполнение рутинных обязанностей в часовне и работа на ферме. И так день за днем, неделя за неделей и год за годом, до самой смерти.
Мы вошли в спальни. Каждый монах спит в маленькой келье, размером семь на четыре фута. Кровати грубые, деревянные, приподняты на два фута от пола, на каждой кровати соломенный матрац, одеяло и набитая соломой подушка. Комнатки голые, как тюремные камеры. Я выразил сочувствие трудной жизни трапписта, но священник повернул ко мне удивленное и негодующее лицо.
— Неужели вы думаете, — сказал он, — что удовольствия материального мира могут сравниться с радостью духовной жизни?
Я покинул монастырь до полудня с благословением доброго священника и мягкосердечного послушника. Они проводили меня до ворот и помахали вслед рукой. Мне жаль было оставлять их, но снова оказаться в миру было радостно. Хотелось бежать вприпрыжку.
Чуть дальше на дороге стоял местный «форд», который я нанял заранее.
— Добрый день, сэр. Как поладили с монахами? Я уж думал, вы там совсем останетесь.
По пути в Лисмор шофер рассказал мне о многих людях, которых он привозил в Меллерей.
— Среди них был один джентльмен, любитель выпить… ну, вы понимаете. У него уже и видения начались, а так он был хороший человек. Однажды его жена говорит священнику: «Отец, — говорит она, — если бы только я привезла его в Маунт-Меллерей, то, может, там бы его вылечили. Я бы все за это отдала». Священник пошел к аббату, и я привез его в монастырь. Он вошел туда тихий, как мышь, и монахи предложили ему стакан. Мы с его женой поехали назад, ненадолго задержались в Каппокуине, а, когда снова приехали в Лисмор, кого, думаете, мы увидели в баре отеля? Его самого! Стоит себе у прилавка и пьет из бутылки шампанское — празднует побег! Хотите верьте, хотите нет: он перелез через стену…
