в Пенсильвании. Пол Блэкли, лежащий ничком под дверями собора в Ахене с пропитавшейся красным грудью. Доминик положил бумагу и карандаш на камень, потом встал, сложил руки в замок за голову и принялся ходить туда-сюда по грязной земле.
У него за спиной воздух наполнился обрывками немецкой речи. В этой палатке, как и в сотнях других таких же, размещались немецкие беженцы, изо всех сил пытающиеся выжить среди этого кошмара. Вот уже три месяца отряд Доминика ездит по лагерям и полуразрушенным музеям этих мест в поисках хоть кого-то из оставшихся в живых специалистов в области искусства, которые могли бы помочь им найти и защитить бесценные творения. Но многие из этих художников и сотрудников музеев хранили молчание – возможно, боялись, что за откровенность придется дорого заплатить, – а других и вовсе давно след простыл: они сбежали на все еще вражескую территорию к востоку от Рейна.
Викарий Стефани ездил вместе с отрядом, всеми силами стараясь сподвигнуть таких же, как он, немецких беженцев к помощи в поиске столь дорогих ему произведений искусства. Но от всего этого было мало толку. Они ничего не нашли, а безэмоциональные лица беженцев говорили Доминику только о том, что эти люди уже отчаялись найти ценность даже в самой жизни. Совсем не похоже на обещанные пропагандой радостные толпы счастливых граждан, встречающих своих американских освободителей; немцы были по-прежнему опасливы. Доминик понимал, что освобождение будет намного сложнее, чем ему казалось.
– Бонелли! Поехали! – Доминик увидел, что несколько человек из его отряда садятся в машину возле въезда в лагерь. Он увидел, как Хэнкок помогает залезть в машину старику, немецкому музейному работнику. Они нашли его едва живым в палатке с такими тонкими стенками, что через них пробивался солнечный свет, но жизни в нем хватило на то, чтобы представиться искусствоведом на пенсии и выразить желание помочь. Для Хэнкока этого было достаточно. По крайней мере, эта их вылазка в лагерь оказалась результативнее предыдущей.
Доминик забросил на плечо сумку и направился к машине. Свежий листик бумаги и карандаш он так и оставил лежать на камне.
27
Эдит
Западная Польша
Октябрь 1939
Эдит разглядывала Каетана Мюльмана, пока тот урывками дремал на обитом плюшем сидении летящего вперед поезда.
Раскусить его было трудно даже в уязвимости сна. Эдит смотрела, как по широкому лицу Кая пробегают полоски света, очерчивая грубую щетину – по ней давно плакала бритва. С такими широкими плечами, крупным лбом и квадратной челюстью Эдит представляла его на боксерском ринге. Встреть она его на улице – никогда не опознала бы в нем историка искусства. Но Мюльман так многого добился в этой профессии, что ему поручили лично перевозить бесценные произведения искусства. И конечно же он поддерживал Партию – иначе его бы не назначили на должность оберфюрера СС.
А она что тут делает?
На минуту Эдит показалось, что ее вытолкнули на сцену какого-то сюрреалистичного представления – будто бы она жила в каком-то сне. Паровоз тихо пыхтел и успокаивающе стучал колесами, везя их вперед, в Краков. В других обстоятельствах она бы быстро задремала, но сейчас нервы ее были на пределе и спать не получалось.
Поездка была совсем не похожа на ее дорогу из Мюнхена в Краков, в одиночестве в безликом, едва отличающемся от казармы, спальном вагоне. Сейчас Эдит с Каем занимали купе первого класса в отведенном целиком для них пульмановском вагоне. Две дюжины картин, отобранных ими и аккуратно завернутых и упакованных, были бережно расставлены в окружении бархатных сидений, занавесок с кисточками и столиков из вишневого дерева – всех атрибутов роскошного вагона. В шкафчиках со стеклянными дверцами приятно позвякивала с ритмичным стуком колес тяжелая серебряная посуда.
С обоих концов вагона были выставлены жандармы, у каждого из них в кобуре на поясе – по пистолету-пулемету. Эдит видела, их силуэты периодически закрывают окошко, когда они ходят туда-сюда в узком переходе между тихо урчащими вагонами. Наверное их там поставили для безопасности помещения и его содержимого, но в этой странной измененной реальности Эдит совсем не чувствовала себя в безопасности.
Кай распахнул глаза и зашелся тяжелым кашлем. Эдит быстро отвернулась и принялась разглядывать кленовую рощу; листья деревьев уже начали желтеть. Заметил ли он, что она на него смотрит?
– Когда мы разгрузим картины в Берлине, вы сможете вернуться в Мюнхен, – сказал он, откашлявшись. Он говорил тихим, глубоким голосом, растягивая гласные в узнаваемой австрийской манере. Сердце Эдит забилось чаще: она задумалась, правда ли он спал, или же чувствовал, что все это время она его разглядывала.
Эдит кивнула, но ничего не сказала, глядя, как за окном пролетает безлюдный польский пейзаж. Вдалеке она заметила поднимающиеся в небо клубы дыма: где-то что-то тлело. Ферма? Город?
Наверное, она заметно нахмурилась, потому что Кай спросил ее:
– Разве вы не рады, что едете домой?
Эдит встретилась с ним взглядом.
– Конечно рада. Просто… Есть шанс, что мой жених Генрих будет по пути в Польшу проезжать мимо. Думаю, он будет тут через несколько дней. Или, может быть, он уже тут. Я думала, что смогу с ним повидаться, хотя бы на минутку. – Она пожала плечами. – Глупо с моей стороны так думать…
Доктор Мюльман кивнул, потом потер друг о друга ладони, будто согревая их.
– Тяжело. – Его лицо словно потемнело, а губы вытянулись в мрачную гримасу.
– Это была просто надежда, больше ничего.
– В надежде нет ничего плохого, – сказал он. – Но когда он вернется, все будет иначе. Ваш жених будет другим человеком. Вы должны готовить себя к тому, что все будет другим. Он будет другим. Я видел, как это происходило с моими друзьями, воевавшими в Первой мировой.
Эдит не хотела об этом думать. Она хотела, чтобы Генрих вернулся к ней. Разве Кай не мог посочувствовать ее желанию вернуться к прежней жизни?
Доктор Мюльман сжал губы.
– У вас в Мюнхене есть близкие? – спросил он.
– Только отец и дальние родственники, – сказала она. – Мой папа уже старый и немощный. Когда-то он был известным профессором в Академии изящных искусств, но сейчас он не помнит даже мелочей. Каждую минуту своего отсутствия я о нем переживаю. Найти надежную сиделку было очень трудно… – Эдит усилием воли замолчала. Не слишком ли много она рассказала?
– Что же, – сказал он, опять крепко сжав губы. – Надеюсь, вы скоро вернетесь домой и увидите отца.
– Я тоже, – ответила она, глядя ему в глаза. – Тут не место для историков искусства.
Кай засмеялся, и от этого опять раскашлялся.
