Читаем без скачивания Явилось в полночь море - Стив Эриксон

В Сан-Франциско они поселились в маленьком мотеле на Ван-Нессе, неподалеку от больницы, и с каждым днем Луиза ждала ребенка, как Страшного Суда. Две женщины больше не говорили о Митче, Билли или смерти Мари, они вообще почти не разговаривали, а только ждали, пока на пятую ночь Луиза не проснулась в сладковатой бледно-желтой луже с красными разводами и таившиеся до сих пор схватки не начали налетать шквалом, повторяясь каждые несколько минут. Позже, много времени спустя после рождения дочери, Луизу по-прежнему будет тревожить сон, который она видела непосредственно перед тем, как отошли воды. Во сне она и Мари занимались любовью. Даже в момент пробуждения ее воспоминание об этом было неясным: она не могла вспомнить, что случилось во сне – то ли она первой потянулась к Мари, и, следовательно, это был акт насилия, продолжение того, что погубило Мари в Нью-Йорке, то ли Мари потянулась к ней, и тогда это был акт прощения. Во всяком случае, две женщины обнялись, и цунами амниотических вод смыло их на далекий чуждый берег, где оргазм прорвал пелену у Луизы в матке, и она проснулась от начавшихся родов.

Из этого оргазма – ее тело олицетворяло то ли насилие, то ли прощение, и это был единственный испытанный Луизой оргазм, отложенный с ночи 6 мая 1968 года, – родился ребенок. Мари вызвала такси, помогла Луизе одеться и ждала на балконе, пока не подъехала машина, а потом помогла Луизе спуститься с лестницы.

«Что с ней?» – встревоженно спросил таксист, и Мари сказала: «Она собирается родить», – и таксист сказал: «Только не в моей машине», – и Мари очень спокойно сказала ему, сдерживая злобу, какой Луиза никогда раньше в ней не замечала: «Слушай меня: ты отвезешь нас в больницу, и немедленно».

На подъеме на Ноб-Хилл, когда уже светало, Луиза сказала: «Мари!» – и Мари ответила: «Что?» – и Луиза в первый раз, словно давая клятву, крепко сжала свой живот и ребенка внутри и сказала: «Прости меня».

– Прости меня, Мари, – прошептала она, – прости меня за то, что было четыре года назад.

Да, сказала Мари.

– Я давно хотела сказать это, – прошептала Луиза, – и все удерживалась: я ведь знала, что ты меня простишь. Я не просила у тебя прощения, так как знала, что ты простишь, а я не имела права воспользоваться этим.

Я знаю, сказала Мари.

– Я не имела права воспользоваться этим, потому что этого нельзя простить.

Теперь все в порядке.

– На самом деле даже ты не можешь простить этого, – прошептала Луиза. – Я хочу сказать: то, что мы сотворили с тобой, больше тебя. Это злодейство слишком велико, чтобы кто-то простил, даже если ты сама хочешь простить.

Ш-ш-ш.

– У меня немного кружится голова.

Сложи ладони и подыши в них.

– Надеюсь, – пробормотала в темноте Луиза на заднем сиденье такси, – ребенок не будет похож на Митча, если будет мальчик. И надеюсь, не будет похожа на меня, если девочка.

Мы почти приехали. Водитель, вон двери приемного покоя.

– Я рада, что Митча здесь нет. Давай никогда не будем говорить о нем ребенку.

Ш-ш-ш, мы приехали.

– Надеюсь, все в порядке, – сказала Луиза. – Мари? Я надеюсь, что с ребенком все в порядке.

С ребенком все будет в порядке.

– Пусть он будет не как Митч и не как я. А как ты.

Они вылезли из машины, и Мари помогла Луизе пройти в приемный покой, где Луизу усадили в коляску и укатили, а Мари смотрела ей вслед, пока та не исчезла. Через пять часов Луиза родила девочку без снов. Когда ее принесли Луизе, та сначала съежилась, а потом уснула с ребенком на руках; до того, как она поддалась усталости, Луиза успела почувствовать, как Мари вошла в палату и взяла девочку у нее из рук, а потом вошедшая медсестра взяла ее у Мари. На следующий день Луиза наконец заставила себя взглянуть на дочку и рассмотреть ее, выискивая хотя бы малейший след какого-нибудь сходства. Еще через день Луизу выписали из родильного отделения, и они на такси отправились обратно в мотель на Ван-Нессе, где мать весьма охотно передала младенца на попечение Мари, а сама погрузилась в глубокий ступор. Даже после рождения ребенка она была почти уверена, что Момент для нее еще не наступил.

В последнюю ночь, когда видела свою дочку, Луиза снова заснула с малышкой на руках, как в роддоме. Рано утром ей послышалось сквозь сон, как ребенок плачет, плач становился все тише и тише, пока не пропал совсем, и, проснувшись, она обнаружила, что дочки нет. В первые мгновения после пробуждения Луизе показалось, что малышка выскользнула у нее из рук на постель, запуталась в белье и задохнулась. Еще не вполне проснувшись и чуть не обезумев, она осмотрела простыни и одеяла в поисках девочки. Но ребенка там не было. Вместо этого на второй кровати лежала записка. «Я передумала, – прочла Луиза. – Если и вы передумаете, то знаете, где нас найти».

Она почти передумала. Ее саму потрясло то, как она чуть не потянулась к ребенку сразу же после родов. Ее потрясло то, как при мысли о дочери в ее сердце рвалась предательская боль. Весь следующий год она подавляла тоску по малышке, подавляла всякое чувство утраты. Луиза осталась неподалеку от залива и поступила на работу помощником преподавателя в местном колледже в Хейте – в основном из-за близости к Давенхоллу, на случай, если передумает. Она хранила записку от Мари, как чек.

Почти через три года она вошла в реку сомнений. Было много причин, не позволявших ей приехать в Давенхолл раньше, некоторые из них были эгоистическими, но ни одна из них не шла вразрез с твердым убеждением, что девочке лучше остаться с Мари, чем жить с родной матерью. Изредка две женщины обменивались письмами, которые у Луизы часто не хватало сил вскрыть, не говоря уж о том, чтобы прочесть. Потом, почти через три года после рождения ребенка, пришло письмо, адрес на котором был написан почерком не Мари, а Билли, и, так же не читая и это письмо, поскольку она прекрасно знала, о чем в нем говорится, Луиза послала телеграмму, что приезжает, села на автобус в Сакраменто, а потом на попутке добралась до парома.

Она стояла на краю причала, пока не подошел паром. Далеко на другом берегу Луиза видела ждущего ее Билли и крошечного человечка, прильнувшего к его руке и глядящего назад. Ее маленькое платьице казалось голубым пятнышком, терпеливо замершим на берегу. Паром медленно двигался по воде, вот он причалил и задержался, чтобы Луиза успела сесть, а потом отправился обратно без Луизы. Ей показалось с причала, что она видит, как Билли протянул свободную руку, словно говоря: ну? – но Луиза смогла лишь покачать головой, повернуться и отправиться обратно в Сакраменто, где села на ближайший автобус до Сан-Франциско. Было 29 апреля 1985 года.

Теперь мы отправляемся глубоко в сердце бывшей Лулу Блю. Мы едем по кажущейся бесконечной двухполосной дороге, которая не проглядывается на дальнее расстояние, а всегда исчезает за поворотом, за холмом, за стеной темноты. Но у нас чувство, что где бы ни заканчивалась эта дорога, в городе ли, в поселке ли, на бензоколонке при шоссе, на поляне среди дикого леса, это, несомненно, где-то очень далеко, а по пути немного мотелей, где можно остановиться.

Луиза всю жизнь терпеть не могла неожиданностей. Они всегда угрожали ощущению, что она сама управляет своей жизнью. Она помнила, как на день рождения, когда ей исполнилось семь лет, незадолго до того, как разошлись ее родители, ей устроили сюрприз. Ее тупого братца ошеломила сама мысль, что день рождения может быть неожиданным сюрпризом: как можно не ожидать дня рождения? – и сестра с презрением объяснила ему: дурачина, это не день рождения сюрприз, а праздник. Билли так и не понял разницы между собственно днем рождения и праздником. Поэтому когда маленькая семилетняя Луиза взяла праздничный торт и швырнула его через всю комнату в их крохотном домишке с одной спальней в окрестностях Норт-Платта, штат Небраска, никто больше никогда не устраивал ей сюрпризов на день рождения. Но теперь, спустя много лет, ей устраивало сюрпризы ее собственное сердце, а также являлись неожиданностью и темные неведомые перспективы лежащего перед ним пути. И хотя она терпеть не могла сюрпризов, ей было некуда деться, кроме как погрузиться в свое сердце еще глубже, следуя за звуком выстрела, раздавшегося в сумерках отдаленной аорты.

Через день после того, как она отвернулась от стоящей у кромки воды дочери и ушла, Луиза уволилась из колледжа, а в конце недели отправилась на восток в своем подержанном «камаро». Пока она не догонит эхо того выстрела, у нее не было пути назад к дочери; и следующие двенадцать лет она моталась по стране, от мотеля к мотелю, меняя одну работу на другую, зарабатывая ровно столько, чтобы хватило вновь посетить каждый город и городишко и каждый кинотеатр, где когда-то они с Митчем и Билли толкали фильмы из задней двери фургона. Те копии этих фильмов, какие она могла купить, она скупала; где могла поторговаться, она торговалась; где могла украсть, она крала, взламывая кладовки кинотеатров, подвалы хранилищ и складов, секс-шопы, специализирующиеся на садо-мазо, фирмы, продающие товары по каталогам, и те редкие видеосалоны, которые предлагали в прокат хотя бы один из тех фильмов, от Атланты до Денвера и Далласа, до Де-Мойна, до Портленда, до Гранд-Рапидса, до Кливленда и Питтсбурга, до Альбукерке и Солт-Лейк-Сити (где ее фильмы завоевали особенно верных приверженцев), до Сент-Джорджа и Роулинса, Скотсблаффа и Валентайна, Митчелла и Альберт-Ли, Уокешо и Логанспорта, Халейвилля и Диксон-Миллса. Пару месяцев она прочесывала Нью-Йорк от Таймс-сквер до Нижнего Истсайда, Бауэри и дальше.