— Подслушиваешь?
— Мне не нужно подслушивать. Я ощущаю ваше вожделение даже через дверь.
— Я не потерплю твоего вмешательства.
— Шейх приказал мне присматривать за вами.
— Ты больше не его раб. — Как возмутилась Элизабет, когда он обратился к ней по имени в присутствии горничной. — Уверяю тебя, англичане не одобряют рабство.
— Юная девушка умерла, сынок, только из-за того, что ты не устоял.
Наложница, лишившая Рамиэля девственности, когда ему было двенадцать лет. Его желание тут же обратилось в холодную ярость, английская сдержанность — в арабскую необузданность. Мухаммед должен понять раз и навсегда, как важна для Рамиэля Элизабет Петре. Убедить его в этом можно было только одним путем.
— Ты был со мной на протяжении двадцати шести лет, Мухаммед. Я ценю твою преданность и дружбу. Но я убью тебя, если ты причинишь вред миссис Петре. Арабы умеют ждать.
— Я никогда не причиню вреда женщине, — сухо ответил слуга.
Его взгляд, устремленный до этого на Рамиэля, теперь сосредоточился на стене за его спиной. Тот расслабился.
— Ну хорошо.
— Не я причиню ей вред.
Страх снова сковал сердце Рамиэля. Эдвард Петре! Он бил ее? Он узнал об их уроках?
— Объясни.
— Ее муж пошел в клуб «Сотня гиней».
Рамиэль удивленно поднял брови. Этот клуб был широко известен среди гомосексуалистов, его члены были обязаны носить женское платье.
— Он все еще там?
На лице Мухаммеда появилось брезгливое выражение.
— Нет, он покинул клуб с мужчиной, переодетым в женщину.
Та самая женщина, с которой его якобы видели и которая на самом деле оказалась мужчиной.
— Ты проследил за ними.
— До заброшенного магазина на Оксфорд-стрит.
— Кто этот мужчина?
— Я не могу этого сказать.
Он не сказал, что не знает.
— Ты его не узнал? — резко спросил Рамиэль.
— Вы бы потребовали доказательств, у меня их нет.
— Ты никогда не обманывал меня раньше, и твоих слов мне вполне достаточно.
— Нет, сынок, недостаточно, не на этот раз. Если я вам сейчас скажу, вы не прислушаетесь к голосу разума. Я приведу вас к этому магазину, и вы сами все увидите.
Рамиэль почувствовал надвигающуюся опасность. Обостренное чутье уже не подводило его, как это было девять лет назад. Кем же все-таки был любовник Петре? Почему корнуэлец боялся, что ему не поверят? Ничто больше не могло повергнуть Рамиэля в шок. Если только не… — Элизабет была здесь со мной.
Дьявол! Он оправдывается. Элизабет не отвечала за действия своего мужа. Она также ничего не знала о развлечениях, царивших в таких мерзких притонах, как «Сотня гиней».
Мухаммед продолжал бесстрастно рассматривать стену.
Рамиэль взглянул на стол, на золотую ручку, которую держал в руке, словно она была его фаллосом, а сжимавшие ее пальцы — вагиной Элизабет. Белый листок бумаги, исписанный черными чернилами, лежал на самом краю письменного стола красного дерева, рискуя упасть. Наклонившись, Рамиэль взял его.
Это были записи Элизабет, которые она вела, пока Рамиэль описывал основные позы при соитии. Однако то, что он прочел, лишь отдаленно напоминало его слова. Даже позы, перечисленные Элизабет под их арабскими названиями, были скорее вариациями тех шести, о которых он говорил.
Либо она выучила наизусть всю шестую главу, либо это были позы, которые больше всего ее возбуждали. Поза, при которой мужчина сзади овладевает женщиной, стоящей на коленях. Или другая, когда женщина отдается мужчине, сидя у него на коленях, обхватив ногами его талию. Поза наездницы, при которой женщина сидит верхом на лежащем на спине мужчине.
Рамиэль представил, как овладевает Элизабет сзади, как она отдается ему, 'воцарившись на его чреслах, как оба они дарят друг другу физическое наслаждение, прижавшись живот к животу и слившись губами в глубоком поцелуе.
Он был уверен, что единственная поза, которая практиковалась в постели у Петре, была первая, та самая, о которой Элизабет даже не упомянула в своих записях. В этой позе женщина, исполняя свой супружеский долг, отдается мужчине, безучастно лежа на спине.
Последнее небрежно нацарапанное предложение поглотило все его внимание. Рамиэль смотрел на него и не мог пошевелиться.
«Сорок способов любви. Прошу тебя, Господи, позволь мне полюбить хотя бы раз».
Острая боль пронзила его грудь. Он использовал все сорок способов, но ни разу ни одна женщина не назвала это любовью.
Он облизнул губы, словно пробуя ее на вкус, Элизабет Петре, тридцатитрехлетнюю женщину, родившую двоих детей, так и не познавшую страсти.
Она потрогала его. Она облизнула свой палец и стала изучать его губы с наивным любопытством женщины, находящейся на пороге открытия.
Он мог дать ей это. Он мог раздвинуть ей ноги и дразнить ее клитор и ее лоно до тех пор, пока каждым движением своего члена не заставит его увлажниться и открыться ему навстречу, готовое принять все: его язык и плоть, его прошлое, свой экстаз, английскую гордость и арабское сладострастие.
Рамиэль открыл верхний ящик своего письменного стола и аккуратно положил туда листок, прижав его золотой ручкой.
Тогда на балу Элизабет не поняла, зачем он рассказал ей историю о Дорерамс и короле. С помощью этой сказки он хотел объяснить, что избавит ее от мужа. Теперь же пришло время действовать.
— Пошли, — хрипло приказал он Мухаммеду.
Снаружи в тусклых лучах рассвета их ждала двуколка. От лошадей поднимался горячий пар, растворявшийся в жидком серебристом тумане. И лишь скрип маленького легкого экипажа дважды нарушил тишину утра. Первый раз, когда в него взобрался Рамиэль, и во второй, когда за ним последовал Мухаммед, как всегда легкий и грациозный в своем неизменном развевающемся плаще и наряде бедуина.
Не теряя времени на разговоры, Рамиэль передал вожжи Мухаммеду. Корнуэлец гортанным голосом приказал лошадям тронуться с места. От резкого толчка Рамиэля отбросило назад на сиденье. Холодный сырой воздух освежил его лицо. Ритмичное цоканье копыт и скрежет колес экипажа наполнили улицу. Над высокими крышами домов розовым светом занималась заря.
Он больше ни о чем не спрашивал Мухаммеда. В этом не было необходимости. Скоро Рамиэль своими глазами увидит человека, который, сам того не подозревая, послал ему Элизабет.
У нее под глазами явственно виднелись темные круги. Что не давало ей спать? Мысли о сыновьях? Или «Благоуханный сад»? О ком она думала, лаская себя в постели, — об Эдварде Петре… или о нем, Рамиэле? Экипаж занесло на повороте.
С этого места Оксфорд-стрит, переходившая в Риджент-стрит, пользовалась дурной славой. Узкие улицы и такие же узкие дома пребывали здесь в полном запустении. Краем глаза Рамиэль заметил силуэт мужчины, развлекавшегося с проституткой в дверном проеме. Вдоль улицы плелся торговец со своей тележкой, направляясь в более прибыльные районы.
