«Быть многообразным — как природа!» — говорил Иван Айвазовский.
Ведь такие слова могут сказать очень немногие мастера пейзажа во всей долгой истории мирового искусства. Но живописец знал не только свою силу, но и свои недостатки. Он не раз вспоминал разговор с Александром Ивановым, который призывал неустанно изучать и писать природу.
… Иван Константинович в конце своей долгой многотрудной жизни открыл школу живописи в Феодосии, в городе, которому он неустанно помогал и почетным гражданином которого был.
Однажды, собрав группу учеников после долгого дня занятий и трудов, маститый художник вздохнув сказал:
— Я вижу, что мои картины произвели на вас сильное впечатление. Предостерегаю вас от подражания, которое вредит самостоятельному развитию художника. Можете перенимать технику того или другого живописца, но всего остального вы должны достигать изучением природы и подражанием ей самой.
Ученики молчали. Со стен студии на них глядела сама жизнь — море необъятное, трепетное, пронизанное то светом солнца, то угрюмое и свинцовое, словно нахмуренное в пасмурный день. Они зримо ощущали, как бежит лунная дорожка по тихой глади морских вод, видели клубы дыма и языки пламени на горящих кораблях…
Среди волн.
В открытое окно мастерской лились лучи заката.
Вечерняя заря во всей своей непередаваемой прелести вставала над Черным морем.
Это был поистине пир красок, уловить все богатство которых удалось лишь немногим мастерам живописи в мировом искусстве, — среди них одним из первых был Иван Константинович Айвазовский. Художник и патриот.
Добрый, честный, широкий человек и гражданин своего Отечества.
В заключение несколько слов о пристрастии многих зрителей к маринам — пейзажам, изображающим море в разных состояниях: утром и ночью, в бурю и во время штиля. Я не раз наблюдал, как у картин Айвазовского в Третьяковской галерее подолгу останавливались группы людей самых разных возрастов, профессий. Молча любовались вольным дыханием моря, бегом облаков. Может быть, они что-то вспоминали.
Подумали вы когда-нибудь о том, почему люди так стремятся увидеть водопады, начиная с Ниагары и кончая скромным горным ручьем, падающим с диких скал.
Разве вы сами не простаивали часами, любуясь игрой веселой воды в фонтанах, или не были очарованы вечным дыханием моря и видом бегущих друг за другом волн морского прибоя…
Оказывается, что польза от лицезрения бегущей воды ощущалась человечеством с древнейших времен, это чувство запрограммировано, как сейчас любят говорить, в генах тысячи лет тому назад.
Об этом пишут мудрецы Востока в своих древних манускриптах.
Иные современные критики не без иронии говорят о популярности марин Айвазовского у тех, кто плохо понимает большое искусство.
Это неверно.
Поистине всемирная известность великого русского живописца зиждется на вселенской любви человечества к морю, которое так гениально и свободно изображено в сотнях его полотен.
Вот потому-то смыкается большое искусство и естественное стремление миллионов людей ощутить и увидеть пейзаж моря в самой природе, на картине или хотя бы в репродукции.
Ради бога, не называйте это тяготение человеческой души к общности с природой «мещанством», «обывательством».
Этим, пожалуй, вы только обнаружите свое непонимание человеческой психологии, этической роли искусства.
Другое дело, что пейзажи и марины бывают хорошие и плохие.
Но маринистов уровня Тернера и Айвазовского за всю историю искусства было не больше десяти.
Думается, главное — не превращать естественное влечение современного человека к красоте, пейзажу, в осуждение зрителей за «пошлость» и «любовь к Салону».
Это просто неумно.
В заключение должен напомнить, что Александр Сергеевич Пушкин, которого трудно заподозрить в отсутствии вкуса, очень любил марины молодого Айвазовского.
НИКОЛАЙ ГЕ
Несчастье рано вошло в судьбу маленького Коли Ге. Он стал в три месяца сиротой. Всю жизнь благодарная память художника Ге будет сохранять образ доброй няни, заменившей ему мать.
Тридцатые годы прошлого века. Крепостное право… Через много лет уже известный живописец вспоминает картины детства:
«Присела на пол милая няня, мальчик обнял ее, увидел знакомые большие голубые глаза, целует их, плачет.
Стало жалко няне и себя и питомца.
«Ничего, ничего, я так».
«Нет, расскажи».
Няня быстро встает и показывает питомцу тело, все избитое, израненное».
Не раз приходилось мальчику защищать свою любимицу от истязаний управителя- наследника аракчеевщины, насаждавшего «палочное варварство».
Никогда он не забудет, как однажды отец подкатил к дому на бричке.
И среди разгружаемых вещей, в мешке, маленький мальчик Платошка.
Отец купил его за двадцать пять рублей…
Николаевский режим.
Он оставил глубокие следы в памяти будущего живописца:
«Еще одно тяжелое воспоминание: сижу я с няней у окна, против дома площадь, на ней учат солдат.
Солдаты… ходят правильными квадратами, линиями, — и вот вдруг выносят одного.
Что с ним?
Его страшно били и потом вынесли замертво».
Палки, кнут, розги — эти слагаемые сопровождали Николая Ге и в гимназии.
Вот образ надзирателя:
«Он бил квадратной линейкой, и один раз разломал ее на чьей-то голове. Он рвал уши, — завиток уха отделялся трещиной, которая покрывалась постоянным струпом..
Зрелый мастер через многие годы пишет с чувством горечи: «В наше время один из известных литераторов, наверное, не злой человек, соболезновал, что нельзя сечь или что мало секут».
Было бы неверно вообразить, что маленький Ге не ощущал красоту природы, не замечал хороших людей, окружавших его. Он видел все.
Его записки рисуют нам светлую сцену детства: «Рано утром я проснулся. Маленькая комната-спальня вся залита солнцем. Дверь растворена прямо в садик. Канарейки поют во весь голос».
Спустя пол века с лишним, накануне смерти, он снова так же остро, по-детски первозданно увидит природу.
И напишет полотно, ставшее ныне жемчужиной Третьяковской галереи, — женщину у отворенного в сад окна.
Картину, в которой выразит свой безмерный восторг перед радостью бытия.
Николай Ге начал рано рисовать.
У колыбели юного таланта стоял скромный неудачник — преподаватель рисования в гимназии.
Через много лет, обремененный золотыми медалями Академии художеств, Николай проездом заглянет к старому учителю в Киев…
Состоится трогательная встреча. «Он мне сказал грустным голосом: «Я знал, что ты будешь художником, я тебе не говорил этого, я боялся тебя соблазнить. Нет больше горя, как быть художником!»
К счастью, Николай Ге, пережив тяжелое детство, все же стал живописцем.
В этом ему помогли добрые люди, и среди них первая — няня.
Крепостная русская женщина.
Тайная вечеря.
«Добрая, милая няня, — восклицает художник, — равной тебе не встречал я более. Никогда тебя не забуду. Ты своей чистой, кроткой народной любовью осенила мое младенчество и завещала мне чуткость к чужому горю».
Слезы няни, стоны крепостных на барской конюшне, свист кнута и розг.
Эти видения отрочества родят в его душе протест против насилия, любовь к народу, которые найдут выражение в полотнах гневных и страстных.
Художник станет черпать сюжеты из легенд далекой древности, но его картины будут волновать современников, поражая остротой композиции и глубиной философских проблем.
«Тайная вечеря». Больше ста лет отделяют нас от того дня, когда молодой Ге окончил это полотно.
И глядя сегодня на картину, трудно понять, почему этот классический по форме, удивительно гармоничный по колориту холст вызвал такую бурную реакцию разных кругов общества, такие полярные мнения.
Вернемся в далекий 1863 год.
Долгожданный Ге, предваряемый молвой, прославившей картину, приезжает из Флоренции в Санкт-Петербург.
Немедля доставили художника и его холст в Академию.
Распаковали «Вечерю», натянули на подрамник. Почтенные профессора и академики не стали ждать утра, приказали зажечь свечи…
Трепетный свет озарил полотно.
Все замерли пораженные.
Живая встала перед ошеломленными мастерами сцена из древней легенды…
Будто зазвучали под гулкими сводами слова: «Один из вас предаст меня».
Совет профессоров Академии, не сходя с места, торжественно присуждает Ге звание профессора, что по регламенту было выше звания академика.
Итак, триумф! Картина выставлена в Академии, тысячи петербуржцев вереницей проходят перед холстом, ставшим в считанные дни легендарным.
