рано или поздно с людьми, которые, исчерпав запас сил, становятся гражданами Нового Бангора. Мы можем либо принять это, либо противиться, используя все те небогатые средства, которые есть в нашем распоряжении.
— Это мятеж, — тихо произнесла Графиня. Она положила ридикюль с пистолетом на стол, но никто даже не посмотрел в его сторону, — Наша участь предрешена, это несомненно. Но как знать, не загоняем ли мы сами себя в ужасную ловушку, сделавшись из бессловесных игрушек Его сознательными врагами? Это уже не просто игра, это вызов. Попытка противостоять его власти и могуществу, лишить его законной собственности. Что он сотворит с нами, если этот заговор будет раскрыт?
Они все замерли, тревожно вслушиваясь. Слышно было, как тревожно и зло скрипят на ветру флюгера, как где-то на соседней улице нечленораздельно голосит пьяный, не то распевая какую-то песню, не то монотонно жалуясь на жизнь. Неуверенно пискнула где-то в небе пролетающая рядом птица, но тут же, точно испугавшись, смолкла.
Какого звука они ждали? Доктор Генри и сам этого не знал. Оглушительного удара грома, который расколет небо и крышу над ними, обнажив гнездо заговорщиков? Скрипа тормозов локомобилей Канцелярии во дворе? Оглушительного небесного гласа, который затмит собой даже рёв заводских гудков Коппертауна?
Левиафан молчал. Если Он и ощущал какое-то нарушение в привычной и однообразной ткани бытия, то не спешил на это реагировать. Или же не считал нужным.
Доктор Генри обвёл собравшихся взглядом. Трое мужчин и женщина. Они ждали, что он скажет и, ощущая нутром обжигающие мгновенья этой затянувшейся тишины, он вдруг вспомнил, как восемь лет назад, в Ливерпуле, другой человек точно также ждал его слов.
Это было его четвёртое выступление, такое же оглушительно успешное, как и первые три. После того, как он сошёл со сцены, антрепренёр, смущаясь, подвёл к нему пожилую женщину в траурном платье, которая хотела задать вопрос. Она хотела знать, может ли чудодейственная наука, могущество которой было явлено на сцене, вернуть к жизни её покойного сына.
Что он мог ей сказать? И что он мог сказать этим людям? Графине, Архитектору, Пастуху, Поэту… Пообещать им, что спасёт их? Что выведет их из царства всемогущего божества и тирана? Вернёт им, безвольным слугам Нового Бангора, право именоваться людьми?
Раньше в его распоряжении был человек, загодя готовивший речи — проникновенные, взвешенные и неизменно хорошо действующие на публику. Тем более, что он сам всегда знал, чего именно публика ждёт от него. Что ж, подумал доктор Генри, теперь я один. Значит, надо привыкать к этой работе. Вести к свету людей, которые забыли, что такое свет.
— Да, это мятеж, — произнёс он, когда тишина сделалась удушливой, как предгрозовая ночь, — То, что мы собрались вместе, дерзнув искать сообща план спасения с острова, уже делает нас преступниками в Его глазах. Но каждый из нас был мятежником в душе с того самого момента, когда осознал, что с ним произошло. То, что вы находитесь здесь, наилучшее тому подтверждение. Да, мы мятежники. Но теперь мы не разрозненные бунтовщики, дожидающиеся своей участи. Мы…
— Кто? — насмешливо спросил поэт, — Когорта каторжников? Научное общество? Революционная ячейка? Может, военный отряд?
— Нет, — доктор Генри покачал головой. Нужное слово уже нашлось. Само собой, как часто бывает с нужными вещами, которые по какой-то причине оказываются под рукой в самый подходящий момент, — Я бы назвал наше предприятие клубом. Клубом единомышленников, объединённых общей целью.
— Клуб самоубийц, — пробормотал Архитектор, не пытаясь скрыть досады, — Подумайте, что вы замыслили! Это даже не самонадеянность, это невежество! Можно выйти с горсткой солдат против бесчисленной вражеской армии и надеяться на победу. Глупо, но иной раз в истории случались странные случаи… Но Левиафан — это не армия! Это сила. Сила, ни природы, ни пределов, ни возможностей которой вы не знаете!
— Здесь мне придётся согласиться с мистером Уризелем, — Пастух неохотно кивнул, — Каждый из нас провёл несколько лет в Новом Бангоре, но мы знаем о его владетеле не больше, чем в тот день, когда осознали свою участь. Что Он такое? В чём Его природа? Есть ли слабые стороны, а если есть, то в чём они заключаются? Как Он мыслит и мыслит ли вообще? Есть ли у Него враги или союзники? Страхи, предпочтения или желания? Мы слепцы. Быть может, не в меру отважные, отчаявшиеся, дерзкие, но всё ещё слепцы.
— Пусть слепцы, — согласился доктор Генри, — Но вспомните историю о слепцах и слоне. Один ощупал слоновий хобот и заключил, что слон подобен змее, тонкий и бескостный. Другой ощупал ногу и заметил, что слон — что-то вроде стены, высокий и шершавый…
— Понимаю, к чему вы ведёте, но…
— Наши отдельные суждения обрывочны. Наши наблюдения зачастую ложны. Наши предположения ограничены и противоречивы. Но нас пятеро — а это уже даёт нам огромное преимущество. Пять слепцов, объединившись, смогут сопоставить всё, что им известно об объекте под названием «слон». Понять, как он устроен, как действует и чем руководствуется, каковы его слабые стороны и уязвимые места.
— Нелепо… — пробормотал Поэт, с отвращением уставившись на собственные грязные пальцы, — Нелепо, опасно, бессмысленно, тщетно…
— У нас есть шанс, — тихо произнёс доктор Генри, — Быть может, шанс, который прежде не выпадал никому из пленников Нового Бангора. Подумайте об этом. То, что невыполнимо для одного слепца, но для пятерых…
— Пять слепых безумцев… — пробормотал Архитектор, — Заговора нелепее мир ещё не видел. Впрочем, если вы желаете именовать это сборище авантюристов клубом…
Доктор Генри кивнул.
— Да, назовём это клубом. Клубом товарищей по интересам. Клубом желающих покинуть Новый Бангор живыми.
— Мы, значит, его новоявленные члены, а вы, Доктор, будете председателем? — Поэт криво усмехнулся, — Мне приходилось быть членом многих клубов, от нищих поэтических, члены которого не могли вскладчину купить и бутылку вина, до респектабельных эзотерических, вызывавших дух Джона Киттса, однако ни один из них не выглядел столь скверно. Насколько я понимаю, у него нет ни членских взносов, ни обстановки, ни ритуалов… Чёрт побери, у вашего клуба нет даже названия!
— Альбион.
— Что?
— Мне кажется, это хорошее название для клуба.
Графиня не шутила. Она выглядела серьёзно — даже пугающе серьёзно. Её глаза уже не казались нарисованными, они сделались живыми — чёрными и блестящими.
— Мы все британцы. И все превыше жизни жаждем вернуться к благословенным берегам Туманного Альбиона. Мы назовём клуб «Альбион» — в честь родины, которую потеряли, но которую отчаянно желаем вновь обрести.
Доктор Генри ощутил, как обмякают, делаясь каучуковыми, напряжённые мышцы спины и шеи. Он и сам не замечал этого напряжения последний час, теперь же ощущал себя так, точно обошёл весь остров со стальной наковальней на плече. Привычное ощущение, знакомое ему по прошлой жизни, посещавшее его, когда занавес медленно затягивался, ограждая его
