в едва подсохшую лужицу, нескладно падаю на колени. Вот уж чертовщина так чертовщина! Поднимаюсь, стараюсь счистить с брюк налипшую глину и тут-то замечаю, что стою одной ногой на толстой тетради в темно-лиловом пластиковом переплете с металлической, на старинный манер, застежкой. Сейчас даже и не могу себе объяснить, для чего я решил поднять ее. Наскоро обтерев находку носовым платком, продолжал короткими перебежками приближаться к цели. Машины все так же лихо пролетали по направлению к центру города, не обращая никакого внимания на мои отчаянные жесты.
Я снова взглянул на часы и понял, что время мое истекло. Возвратился в отель, расплатился у конторки за номер, забрал пожитки и двинулся в аэропорт.
В самолете тетрадь оказалась у меня под рукой, и я стал перелистывать ее странички.
Владелец тетради не оставил о себе никаких данных. Лишь бисерным почерком на английском языке на полях была сделана одна-единственная приписка: «Джо, посылаю тебе с надежной оказией этот текст — расшифрованную мной 24 июня 1977 года магнитофонную запись одного рассказа. Судя по всему, я в выборе не ошиблась, собеседник — дока. Возраст не стал помехой. Память ясная… Когда получишь текст, сообщи. Адрес прежний. Люблю».
И больше ничего.
Оказия оказалась, увы, ненадежной… А может быть, вокруг этой тетради разгорелись более сильные и жестокие страсти: с погоней, засадами, стрельбой… Кто знает? Возможно, во всем этом замешан даже тот, чей рассказ-интервью записан на пленку. Если так, то его — это мне доподлинно известно из первых строк исповеди — звали Мартин Мюррей. Он так и начал наговаривать на магнитофонную ленту: «Меня зовут Мартин Мюррей. Мой отец — инженер-путеец, звали его Кан Мюррей. Он жил в России, где сочетался в браке с помещичьей дочкой Елизаветой Ухторской, а после революции решил обосноваться в Китае. Моя родина — город Харбин. Я был единственным ребенком в семье, если не считать приемного китайчонка — сироту Мына, который работал в переводческом бюро отца боем — мальчиком на побегушках. Его родители погибли от рук японцев.
Переломным в моей жизни стал 1942 год — тяжелейшее время во всей истории войны русских с фашистами. Помнится, газеты пестрели сводками с фронтов, мы их внимательно читали, а по вечерам горячо обсуждали с соседями. К этому моменту я уже успел окончить местную мореходку и собирался перебраться к своему деду в Лондон для продолжения учебы. Родственников по линии матери в Советском Союзе никого не осталось. Они жили недалеко от границы и погибли в первые дни войны.
Однажды отец — это было в ноябре — пришел домой возбужденный, радостный и, потрясая газетой, крикнул: «Немцы разгромлены под Сталинградом!»
Ровно через полтора месяца после этого дня я уже прогуливался по улицам Лондона. Специалисты моего профиля со знанием русского, английского, французского и китайского языков были буквально нарасхват. О продолжении учебы мог мечтать только утопист или паж, обласканный дамами при королевском дворце. Поэтому я поступил на флот. Мне придали благопристойный вид, нарядив в униформу, и вручили предписание. По тем временам посудина, на которой мне предстояло служить, походила на пиратский корабль, прошедший через тысячу и одно испытание. Мне даже подумалось, что когда я ступлю на его палубу, то непременно повстречаюсь с хрестоматийной героиней пиратских походов английских морских разбойников — Мэри Рид. По, к сожалению, повстречался я с лицом более прозаическим — злющим старпомом…
Офицер британской разведки
Нелады со старпомом начались из-за сущего пустяка. Матрос, приводивший в порядок облупившийся борт этого горе-«линкора», оставил на палубе банку с краской. Вечером, возвращаясь с вахты в непроглядной темноте, я случайно поддал ее ногой. Она покатилась по палубе, оставляя за собой липкий и пахучий след. Именно в эту минуту из-за лебедки выкатился старпом. Он сделал шаг, другой — и поскользнулся…
Я был готов оплатить стоимость чистки его новенькой форменки, но он проявил крайнюю степень раздражения и с каждым последующим днем отыскивал поводы, дающие ему право придираться ко мне.
Атмосфера сгущалась и наконец стала невыносимой. Я подал рапорт с просьбой перевести меня на другой корабль. Однако начальство с выводами не спешило. Чтобы дальше не разжигать страсти и как-то локализовать конфликтную ситуацию, мне разрешили сойти на берег и поселиться в отеле.
Однажды, вернувшись довольно поздно в свой номер, обнаружил на столике записку. Всего несколько слов: «Все улажено, можете возвращаться на свое судно…» Подпись: «Покровитель».
Портье за конторкой вестибюля гостиницы заверил, что никому, кроме меня, ключей от номера не давал. Стало быть, человек либо воспользовался ключами горничной, либо имел что-то похожее на воровскую отмычку.
Но ломать голову долго не пришлось. На другой день, когда я направился к ближайшему киоску за утренней газетой, а потом, решив присмотреть для себя галстук, заглянул в универсальный магазин, меня неожиданно и достаточно грубо кто-то окликнул:
— Сэр! Простите, сэр, но вы не заплатили за перчатки?!
— Какие перчатки?
Нет, сэр, проверьте свой правый карман…
Дальнейший разговор был продолжен уже в полицейском участке, где был составлен протокол с моими подробнейшими анкетными данными и сняты отпечатки пальцев.
Ёопросы сыпались один за другим. Я злился, но отвечал, стихнув зубы.
— С какой целью вы вчера фотографировали порт? Для чего вам понадобились снимки стриптизных заведений?
— Это заведомая ложь. Могу подарить фотопленку. Мне удалось за день всего лишь дважды щелкнуть затвором. Если удачно выбрал экспозицию, то на ней увидите пейзаж с заходом солнца на море и безрукого газетчика с номером «Гардиан» в зубах. Все!
— А для чего вы приобрели в киоске журнал «Советский Союз»?
— Я уже вам сказал, что моя мать — русская женщина. Разве этого недостаточно?
Потом они решили учинить мне личный досмотр. Заставили раздеться.
— Вы знакомы с кем-либо из русских моряков? Состоите ли в переписке?
— Я ходил много раз в советские порты. Знаю столько русских офицеров, что ни ваших, ни моих пальцев на руках не хватит…
— А вы еще и остряк! — Они рассмеялись нагло, вызывающе глядя мне в глаза. — Вы хотите вернуться на свой корабль?
— Кто же из вас тот самый загадочный «покровитель», оставивший свою «визитную карточку» в моем номере отеля?
