Витязи тоже сбивались в единое целое. Справа к Илье Федотовичу прижался Трифон, серые глаза которого азартно блестели, слева притиснулся тяжело дышащий Касьян.
— С нами Бог, братья! — опустил рогатину Умильный. — Не пощадим живота своего, не посрамим земли русской! Ур-ра-а-а!
Он дал шпоры — со стороны вотяков также послышались гортанные выкрики, опустился частокол копий, тревожно заржали и начали разгоняться кони. Десять саженей, пять, две…
Зеленоглазый вотяк с длинными вислыми усами, в добротной кольчуге и мисюрке с длинной бармицей метился боярину Умильному в грудь, умело закрываясь щитом, а потому, налетая на него, Илья Федотович просто подбил рогатиной вражеское копье вверх и, проносясь справа, резко толкнул вперед щит, нанося удар окантовкой по беззащитной руке чуть ниже плеча. Станичник взвыл от боли и от предчувствия смерти. Его сердце еще билось, глаза видели, ноги сжимали бока верного скакуна, но он все равно был уже мертв — потому что выжить в гуще битвы со сломанной рукой не способен никто.
Рогатина оставалась у боярина в руках, и он наклонился вперед, толкнул ее, вытянув руку на всю длину, и дотянулся-таки на три сажени до темного стеганого халата другого врага, невидимого из-за конской головы. Тот нападения еще не ожидал, а потому острие беспрепятственно пробило плотную ткань и выскочило обратно, окрашенное свежей кровью. Копейный наконечник промелькнул слева — Умильный вскинул щит, отбивая его в сторону, повторно выбросил вперед рогатину, вогнав ее в темную шею вотякского коня. Тот завалился, вырывая оружие из рук, боярин выхватил саблю и торопливо рубанул спрыгивающего с седла станичника, пока тот был не способен отбиваться. Удар пришелся по руке у самой кирасы и снес ее напрочь. На освободившееся место, отталкивая раненого соратника в сторону, вырвался новый противник — гладко бритый, с черными как ночь глазами, в дорогой байдане с наведенными серебром пластинами, в мисюрке с золотым узором по краю, с бармицей мельчайшего плетения. Такой дорогой доспех в поле не добывают — его любовно выбирают у хорошего мастера, платят весомым серебром или сороками драгоценных мехов, берегут под надежными замками. А значит, вотяк Илье Федотовичу достался в противники знатный, не чета обычным грабителям.
— Умри, Москва! — заорал тот на хорошем русском языке, закидывая саблю за голову — но столь затянутый удар боярин парировал без труда, отбив в сторону и обратным движением рубанув вотяка по горлу. Бармица удар вынесла, не прорезалась, но вмялась едва не до позвонков, и вотяк, странно хрюкнув, повалился вниз, под копыта. Конь Умильного продолжал проталкиваться вперед, вынося к новым врагам. Двое узкоглазых разбойников, совсем молодой и пожилой, чем-то похожие друг на друга, сжимали в руках тяжелые прямые мечи, которые Илья Федотович видел разве что у лифляндских немцев. Тот, что помоложе, попытался уколоть русского в грудь — боярин подставил щит. Сталь пробила тополиный диск насквозь, высунувшись на три пальца с тыльной стороны — и застряла. Боярин потянул щит на себя, а потом полоснул оставшегося безоружным мальчишку от плеча к поясу. Глаза вотяка потухли — но второй тут же взревел страшным голосом и принялся размахивать мечом с такой яростью, что одним из ударов просто выбил саблю из руки Умильного. Станичник торжествующе заорал и даже привстал в седле, собираясь обрушить клинок на голову Ильи Федотовича, но тут в воздухе неожиданно распластался баламут Трифон — даже из седла выпал, но дотянулся, подставил под меч свой щит. Холоп упал, вскочил — вотяк обрушил меч уже на его шишак, и Трифон упал снова. Однако подаренного мига хватило для того, чтобы боярин сдернул с пояса кистень на тонкой длинной цепочке, взмахнул — станичник попытался парировать удар, но цепочка перехлестнула лезвие, и шипастый грузик все равно долетел до цели, проломил висок. Вотяк сник — и Илья Федотович неожиданно увидел впереди полосу утоптанной травы, за которой стояли телеги длинного обоза.
Пробился!
Он рванул левый повод, поворачивая скакуна, дотянулся до рукояти застрявшего в щите меча, раскачал, выдернул и бросил на землю, следя, как в двух саженях Касьян рубится с толстым грабителем, умело орудующим саблей. Скрежет сталкивающихся сабель перемежался со стуком щитов, которыми оба бойца действовали весьма ловко. Боярин дал коню шпоры — но холопу помочь не успел: вотяк привстал в стременах, навалился на Касьяна щитом сверху, закрывая половину неба — но саблей резанул понизу, и резанул не по телу, защищенному доспехом, а под щитом, по руке. Старый воин вскрикнул, открылся, пытаясь отмахнуться клинком — и тут наконец Илья Федотович опустил кистень станичнику между лопаток. Тот харкнул кровью, содрогнулся всем телом…
— Ты как?! — крикнул боярин.
— Живой… — Касьян обнял щит, придерживая его здоровой правой рукой, и было видно, как вниз стекают струйки крови. — Выберусь, Илья Федотович.
— К обозу уходи! — Боярин Умильный хлопнул кобылу мертвого, но упрямо держащегося в седле вотяка по крупу, отгоняя ее в сторону, и опять дал шпоры своему скакуну, торопясь к Лебтону. Немец, одетый в кирасу, глухой шлем и наручи, явно выдыхался, отбиваясь от двух вертлявых вотяков, гарцующих вокруг, а холопы помещика сцепились с небольшой группой станичников, отступающей к лесу.
— Ур-ра-а! — закричал Илья Федотович, отвлекая разбойников на себя. Один из врагов повернулся, и немец не оплошал: подставив под скользящий удар противника прочную кирасу, он перехватил меч двумя руками и опустил его на спину отвернувшегося вотяка. Того словно ветром с седла смахнуло. Лебтон торопливо махнул своим длинным клинком в обратную сторону, пронеся лезвие над самыми ушами кобылы и вынудив пригнуться уцелевшего грабителя. Тут уже и Умильный подскакал, взмахнул кистенем, вколачивая прикрытую треухом голову глубоко в плечи.
— Благодарю вас, Илья Федотович, — прохрипел из-под шлема немец, опустив меч.
Боярин не ответил, оглядывая поле битвы. Помогать больше некому: холопы Лебтона, потеряв одного из своих, вчетвером добивали двух вотяков. С другой стороны трое станичников пятились от помещика Корнеева, вместе с холопом прижимающего их к смородиновым кустам. Один из грабителей уже лишился шапки, и по голове его струилась кровь, второй потерял щит — стало быть, не отбиться им от закованных в сталь и умелых в бою ратников. И все… Больше врагов не осталось.
Правда, из семи десятков своих боевых товарищей Илья Федотович видел в седлах не больше половины. Дорогая победа, за такую похвалы не жди.
Боярин поворотил коня, подъехал к Касьяну, все еще не расстающемуся со щитом:
— Руку покажи.
— Не тронь, батюшка Илья Федотыч. Мне так легче.
— Постой, дай щит снять помогу.
— Ни к чему… — попытался протестовать холоп, но хозяин, придерживая щит, решительно отвел его правую руку, повернул сколоченный из ясеневых досок диск и увидел длинную белую полосу кости, с которой вотякская сабля срезала все мясо.
— Потерпи малость… — Боярин достал засапожный нож, быстрым движением перерезал ремни. Щит упал. Рука холопа безвольно повисла, а следом и он сам стал заваливаться на бок.
— Родион! Ефрем! Ермила! — удерживая Касьяна, закричал Илья Федотович. — Слышит меня кто-нибудь, сучьи дети?! Ко мне!
Подскакал Ермила, спрыгнул на землю, принял обмякшее тело товарища, опустил на траву.
— Руку ему перетяни потуже, пока кровью не истек, — приказал Умильный. — И мхом раны переложи. Кого еще из наших видел?
— Родион у реки остался. Там несколько станичников пытались на коней сесть.
— А остальные?
— Больше ни души.
Илья Федотович зло зашипел. Прохора он оставлял при заводных, Родион у реки, Ермила здесь. Трое. Это что же получается, он в этой сече осьмнадцать душ положил? Да после такой победы впору голым по миру идти! По спине пополз неприятный холодок. Боярин Умильный спешился, кинув повод на луку седла касьяновского мерина, и зашагал через поляну, заглядывая в лица павших ратников и походя добивая раненых вотяков. Вот с раздробленным лбом лежит белобрысый Матвей, а вот Егор, с виду даже не раненый, но не дышит. Андрей, Олег… Илья Федотович перекрестился и развернулся к обозу.
Смерды, подобно покорным овцам, стояли привязанными к телегам и ждали своей участи. Даже девки с телег и те убежать не пытались. Разве из малых детей кто, почуяв отсутствие присмотра, чесанул в лесные дебри. Правда, когда боярин начал перерезать веревки, невольники стали плакать, вставать на колени, пытались целовать руки — но сейчас это благодарное раболепие не вызывало у помещика ничего, кроме брезгливости.
— На поляну ступайте, — отмахивался он. — Раненых, убиенных подберите. Они за вас живот отдали. Сами откуда?
Ответы звучали разные: Рагозы, Романы, Бутырки, Лупья, Пура, Ярань — похоже, вотяки прошлись по вятской земле изрядно, не забыв ни единого поместья вокруг древнего монастыря. Но вот из самих Богородиц он не встретил никого и спросить о судьбе дочерей не смог.
