что…» а Сэнд изображал его ну в точности, после какой-то недавней великой встречи и взаимного восхищения – и вот значит оба они там в некогда для меня авантюрной серой заре Метрополии Велико-Римского Фриско болтают о литературе и о музыкальных и художественных делах, кухня замусорена, Бромберг носится наверх (в пижаме) принести трехдюймовой толщины французское издание Жене или старинные издания Чосера или к чему там они с Сэндом еще приходят, Марду темноресничная и по-прежнему думает о Юрии (как я себе смекаю) сидя на углу кухонного стола, со своим остывающим ромом и кофе – О и я такой на табуретке, уязвленный, сломленный, раненый, а скоро станет еще хуже, хлебаю чашку за чашкой и нагружаюсь четким тяжелым варевом – наконец около восьми начинают петь птицы и великолепный голос Бромберга, один из мощнейших что можно только услышать, заставляет стены кухни отбрасывать назад великие содроганья глубокого экстазного звука – включая фонограф, дорогой хорошо оснащенный совершенно определенный дом, с французским вином, холодильниками, трехскоростными машинами с колонками, погребом, и т. д. – Я хочу смотреть на Марду прямо не знаю с каким выражением – я боюсь фактически того что посмотрев найду там лишь мольбу в ее глазах «Не беспокойся бэби, я же тебе сказала, я тебе призналась я сглупила, прости прости прости…» этот взгляд «прости» делает мне больнее всего когда я краем глаза его замечаю…
Не годится когда даже сами синие птички блеклы, о чем я упоминаю Бромбергу, а тот спрашивает «Чё это с тобой такое сегодня с утра Лео?» (болбочуще метнув взглядик из-под бровей чтоб получше рассмотреть меня и развеселить). – «Ничего, Остин, просто когда я смотрю в окно сегодня утром все птички блеклы», – (А чуть раньше когда Марду пошла наверх в туалет я в самом деле заметил, бородатый, прогонистый, глупый, пьянь, этим эрудированным джентльменам, по поводу какого-то «непостоянства», что должно было однако удивить их – О непостоянство!
И вот они все равно пытаются сделать всё по уму невзирая на мои осязаемые несчастливые думы и брожение по всему дому, слушая пластинки с операми Верди и Пуччини в огромной библиотеке наверху (четыре стены от ковра до потолка с такими вещами как «Толкование Апокалипсиса» в трех томах, полное собрание работ и стихов Криса Смарта, полное то и полное сё, апология такого-то-и-такого-то написанная тёмно сами-знаете-кому в 1839-м, в 1638-м…). Я бросаюсь сказать когда выпадает случай: «Я иду спать», уже одиннадцать, я имею право утомиться, сам сидел на полу а Марду с подлинно дамским величием все это время восседала в креслах в углу библиотеки (где однажды я видел как сидел знаменитый однорукий Ник Спейн когда Бромберг в более счастливый раз чуть раньше в том году проигрывал нам оригинальную запись «Странствия повесы») и выглядела так, сама, трагично, потерянно – так израненно моей израненностью – моей жалкостью заимствованной у ее жалкости – я думаю чувствительно – что в одном месте во вспышке прощения, нужды, я подбегаю и сажусь к ее ногам и опускаю голову ей на колени прямо перед остальными которым теперь уже совершенно наплевать, то есть на такие вещи наплевать Сэнду теперь глубоко поглощенному музыкой, книгами, блистательной беседой (подобные которым не могут быть превзойдены нигде на свете, между прочим, и это тоже, хоть теперь уже и устало, приходит мне на ум жаждущий нетленки и я вижу расклад всей своей жизни, все знакомые, все любимые, все заморочки, все скитанья вновь поднимаются гигантской симфонической массой но теперь я начинаю сам плевать помаленьку из-за этих 105 фунтов женщины и смуглой притом чьи ноготки на ногах, красные в сандалиях, заставляют меня сглотнуть горлом) – «О дорогой Лео, тебе кажется НА САМОМ ДЕЛЕ скучно». – «Да не скучно! Как может мне здесь быть скучно!» – Хотел бы как-нибудь сочувственно сказать Бромбергу: «Всякий раз как приезжаю сюда со мной что-то не так, наверное довольно ужасно так говорить про твой дом и твое гостеприимство а это совсем не так, неужели ты не можешь понять что сегодня утром мое сердце разбито а за окном блекло» (и как объяснить ему другой раз когда я был у него в гостях, вновь незваным но ворвавшись перед серым рассветом с Чарли Краснером и пацаны там были, и Мэри, и другие потом подвалили, джин со «швепсом», я так надрался, буянил, потерялся, тогда я тоже мрачнел и заснул фактически на полу посреди комнаты на глазах у всех в самый разгар дня – и по причинам настолько далеким от сегодняшних, хотя по-прежнему это и есть стремное замечание насчет качества выходных у Бромберга) – «Нет Остин мне просто плохо…» Вне всякого сомнения, к тому же, Сэнд должно быть настучал ему где-нибудь тихонько шепотом что происходит с влюбленными, а Марду тоже молчалива – одна из самых странный гостей когда-либо залетавших к Бромбергу, бедная подземная битовая негритяночка вся одежда на ней и двух пенни не стоит (я за этим щедро проследил), и все же такая странноликая, торжественная, серьезная, как смешной торжественный нежеланный вероятно ангел в доме – чувствуя себя, как она рассказала мне, уже потом, действительно нежеланной из-за обстоятельств. – Поэтому я схилял, от всех, от жизни, от всего, пошел спать в спальню (где мы с Чарли в тот первый раз танцевали мамбо голыми с Мэри) и провалился изможденный в новые кошмары проснувшись примерно три часа спустя, посреди сердцещемительного чистого, ясного, здравого, счастливого дня, птицы всё поют, теперь и детишки запели, как будто я паук проснувшийся в пыльной урне и мир не для меня а для других существ повоздушнее и попостояннее самих по себе и к тому ж не так подверженных кляксам непостоянства —
Пока я спал они втроем забрались в машину Сэнда и (должным образом) поехали на пляж, за двадцать миль, мальчишки прыгают в воду, плавают, Марду бродит по берегам вечности ее пальчики и пятки которые я люблю вжимаются в бледный песок поближе к маленьким ракушкам и анемонам и к обнищавшим сухим водорослям давно вымытым на берег и ветер сбивает назад ее короткую стрижку, так словно Вечность встретилась с Небесным переулком (как я думал об этом в своей постели) (видя как она к тому же бродит вокруг надувшись, не зная что делать дальше, заброшенная Страдальцем Лео и в самом деле одинокая и не способная перемывать косточки кому ни попадя в искусстве вместе с Бромбергом и Сэндом, что делать?) – Поэтому когда они возвращаются она подходит к постели (после того как Бромберг предварительно дико запрыгнул на верх лестницы и ворвался в дверь и «ПРОСЫПАЙСЯ Лео ты же не хочешь дрыхать весь день мы были на пляже, правда так
