за той или иной формой содержания и, следовательно, отсутствие стабильных инстанций авторитета (фиксированной структуры ценностей). Подобный нормативный «люфт» свидетельствует о специфической («ритмической») проблематизации групповых или институциональных ценностей, норм их сопряжения, что в свою очередь предполагает перманентную интерпретацию и гармонизацию (или даже – требует их). Без процессов выработки подобных интегративных механизмов динамическое и усложняющееся по своему составу общество просто развалилось бы. Литература этого второго типа тематизирует символические механизмы самого высокого уровня – ценностные значения, которые могли бы определить условия упорядоченности и соотнесения альтернативных или конфронтирующих друг с другом ценностей. Только в подобной литературной субкультуре имеет место постоянная выработка новых средств литературной техники, поскольку достижение «адекватного выражения» нового, постоянно нарушаемого консенсуса столь же настойчиво требует новых экспрессивных средств.
Следовательно, условием развития, динамики общества является постоянное поддержание частичной, искусственной дезорганизации, «аномии» существенных культурных оснований. Для усвоения инновации необходима почва ее рецепции, т. е. наличие социальной группы, практикующей частичную и контролируемую релятивизацию конвенциональных, а значит, групповых определений действительности, космоса культуры. Свобода этой деятельности расценивается как условие последующей адаптации социальной системы к постоянным изменениям (характерный модус существования модернизирующихся обществ, тем более, переживающих фазу интенсивной урбанизации). Понятно, что всем набором рефлексивных, когнитивных, методологических, поэтических и т. п. средств выявления и анализа дифференцированных форм культурного текста (пространственно-временной фиксации культуры и общества) может владеть только специализированная группа гуманитариев – философская и эстетическая элита.
Развитие литературной техники как совокупности производственных приемов аккумулируется группой писателей-лидеров. Большая часть их экспериментов с созданием новых экспрессивных средств, сопровождающихся выработкой новых смыслов (этических регулятивов, культурных императивов или, напротив, релятивизирующих точек зрения), как правило, не подлежит исторической рецепции. Информация о них удерживается в культурном фонде замкнутых коллективов – эзотерических хранителей академической литературоведческой традиции. Объем читателей литературы этого типа весьма невелик, хотя положение ее в культуре центрально: оно определяется функциональным значением той роли, которую играет подобная литература в системе социокультурного воспроизводства.
Известная часть такого рода литературы (наименее оригинальная в техническом отношении, если ее сравнивать со всем фондом высокой словесности) адаптируется «вторым эшелоном» рутинизаторов. Несомые ею ценностные образцы попадают в субкультуру последователей, имеющих в качестве референтной ту группу, которая проблематизировала эти значения на предыдущем этапе культурного развития. Собственно литературная динамика возникает из фиксируемого отставания рутинизаторов на один период. Однако упомянутые образцы фигурируют теперь уже не как проблематизированные ценности, а в качестве фиксированной нормы определенных социальных значений. Тем самым происходит известное отсечение некоторых секторов всего возможного или тематизируемого спектра значений, обсуждавшихся на предшествующем временном (т. е. культурном) этапе. В этом смысле рутинизированная в техническом отношении литературная продукция приближается к формульным повествованиям, образуя как бы промежуточные или смешанные формы, но с повышенным потенциалом идеологической актуальности[117].
Характеристики читательского поведения наибольшей в количественном отношении группы будут характеристиками потребителей именно тривиальной или формульной литературы. Литературную критику читают менее 1% читателей – специализированные группы с высокими индексами образования и квалификации. Это – преимущественно гуманитарная интеллигенция, обращающаяся к малотиражной «высокой» и эзотерической литературе, созданной в предельно большом временном и пространственном диапазоне, включая как общемировую классику, так и новейшую литературу. Тираж книг, обращающихся в этой группе, составляет от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч экземпляров (в среднем 25–50 тыс.). Именно такими тиражами выходит литература молодых писателей, элитарная переводная литература, драматургия, поэзия и до недавнего времени книги из серии «Литературные памятники». (Теперь, когда книжный бум указал на то, что эти образцы начали заимствоваться другими, более широкими группами интеллигенции, тиражи книг такого рода нередко достигают 200 тыс. экземпляров.)
Если судить по критериям, с которыми критика подходит к оценке литературного потока, то его можно разделить на две группы:
1) «кандидаты в классики», отбираемые на основе новаций в области литературной техники (признание этого обычно выражается как «поэтическое новаторство» писателя), но с гораздо более ослабленной привязкой достоинств к «требованиям дня» – как правило, обсуждаются проблемы, злободневность которых с точки зрения журнальной критики невелика, т. е. затрагиваются «вечные темы»;
2) «современники», чьим пафосом деятельности становится особая актуальность обсуждаемых проблем, публицистичность и т. п. при незначимости для них проблем технической экспрессивности. Ценностное конструирование и организация литературного материала осуществляются здесь в рутинных формах литературного производства, как технически инвариантный перебор нормативных конфликтов.
Два эти типа критериев (разведение, в общем, чисто условное) могут служить и первыми, сравнительно приблизительными индикаторами успеха и длительности обращения книги в различных группах читателей. Произведения первого типа, как правило, тематизируют (на любом материале) проблематику, связанную с выработкой новых смысловых значений, символического и ценностно интегративного толка, тогда как второго – связанную непосредственно с формами нормативной фиксации значений, поддержания существующего нормативного образца. Соответственно, литературе первого рода обеспечен (при благоприятных обстоятельствах) небольшой, но устойчивый успех на протяжении довольно длительного периода; второй же – массовая читательская популярность с полным затуханием ее через 10–15 лет.
Подавляющая часть популярной литературы оказывается вне поля внимания критики. И это не случайно: критика как институт охватывает и контролирует лишь небольшую часть литературного потока. Ее функциональное назначение определяется двумя моментами:
– не собственно литературное значение: критика маркирует характер проблем, тематизируемых литературой в тех случаях, когда литература («ненормальный» случай) выступает заместителем демократических, политических, идеологических и культурных институтов. Это возможно лишь в силу сравнительно слабой способности критики к рационализации текущих общественных процессов, ограниченной компетенции в вопросах, требующих специальных знаний, экспертизы и т. п. Ходовые оценки литературной продукции: «типично – нетипично», «жизненно – нежизненно», «соответствует времени (эпохе, истории, правдоподобию и проч.) – не соответствует…», «глубоко – поверхностно», «мелко», «сенсационно», «внешне» и т. п. – носят при этом «пустой», чисто регулятивный характер, позволяющий в принципе вместить почти любое содержание. Об этой же идеологичности норм-оценок свидетельствует и их вневременность, всеобщность, «естественность», не допускающая ни рефлексии, ни сомнения. Соответственно, только изучение ситуативного применения этих норм, определение конкретного адресата санкции позволяет говорить об интересах группы, осуществляющей отбор и оценку, селекцию литературного потока;
– собственно литературное значение: введение новой проблематики возможно лишь как открытие новой экспрессивной техники, новых, адекватных ей средств выражения. Лишь эта вторая функциональная сторона деятельности критики отмечает зону «высокой» литературы, образцы «лучшей», «элитной» литературы. Только эта литература гасит векселя претензий на «мудрость», от лица которой узаконивается авторитет и словесности, и культуры в целом. Литература этого рода разрушает рутинную конвенциональность жизненного мира, обыденных определений действительности, деформирует общезначимые правила достижения взаимной согласованности действия[118].
Еще более характерным это является для «классики». В эту группу произведений и, соответственно, авторов попадают исключительно образцы высокой литературы. Сюда могут включаться и произведения, первоначально принадлежавшие к литературе с нормативной структурой конфликта, однако претерпевшие процесс «оценивания», трансформации нормативных коллизий в ценностные в результате значительной временной и пространственной (т. е. социокультурной) дистанции и «вымывания» конкретности исторических реалий, обыгрывания стереотипных, клишированных компонентов определенной эпохи. Появление пространственных и все умножающихся комментариев, разъяснений, примечаний и т. п. свидетельствует о процессе «опустошения», универсализации с выявлением «вечных вопросов» и мотивов (пример – античная драма). В результате многочисленных интерпретаций произведение становится в конечном счете совершенно открытым для любых толкований и аналогий. Подобная «пустая» форма представляется весьма соблазнительной культурной структурой – устройством для идентификации субъективных ценностей и представлений аналитика, интерпретатора, способом самооценивания. Без такого рода конструкций культура не могла бы обрести своеобразной динамики и процессуальности.
Однако этой субъективной привлекательностью роль классики не исчерпывается. Особенность классических произведений – свобода от жестоких фиксированных норм, универсализм ценностных регуляций. Классика определяет:
1) Их центральное положение в литературном процессе, обусловленное способностью классики
