Читаем без скачивания Рад, почти счастлив… - Ольга Покровская

– У меня! – покопав ложкой, крикнул Костя.

По разочарованию в глазах Ольги Николаевны Иван понял, как всерьёз его мама рассчитывала на волшебство. Надеялась, была готова начать новую, повёрнутую лицом к счастью, жизнь. Чудачка!

Костя выкопал из каши свой орешек и сполоснул под краном.

– Вот это, – объявил он, держа его двумя пальцами и возвращаясь за стол, – это будет моя удача! Гадать – так гадать! Я загадываю на него: хочу выйти из хаоса! Хочу навести порядок и выйти из хаоса с Машкой. Бог с ним, с Фолькером и всеми его проектами. Мне надо только Машку. Это решение. Это – твёрдо! Вот, и на этом я его съем! – сказав, он разжевал орешек и бодро запил его кофе.

– Смотри-ка, щёчки покраснели! – заметила Ольга Николаевна. И лишь только она завершила фразу, по дому пополз космический голос Костиного мобильного.

Костя вскочил и вмял трубку в ухо.

– Привет, привет! – заулыбался он. – Ну да, ещё здесь, я ж тебе говорил. Да какое «спасибо» – главное, чтоб нравилось! Да ты что! Серьёзно? А где ты? Так это уже совсем рядом!

– Иван! – заорал он, прикрывая ладонью трубку. – Видал, как орешек работает! Какой у тебя номер дома? Быстро! Она здесь – на такси от Женьки!

Иван, смеясь, назвал.

– Лечу! Машк! Я уже лечу во двор, вываливаюсь в одном ботинке! Секунду! Жди! Или стоп! Давай лучше ты к нам! – с телефоном у уха, Костя прошёл в гостиную, рванул шпингалет и вылетел на балкон. – Ты во двор заезжай! Ну да! А, вижу, вижу! Давай, прямо, видишь, подъезд, и дуй на пятый этаж! Я тебя жду у лифта!

Иван вздохнул. Он ещё помнил встречу с Машей на катере, как бесцеремонно она его «заложила» Фолькеру. – Мама, поздравляю тебя! – сказал он Ольге Николаевне. – Ты не соскучишься. – И вслед за Костей пошёл к дверям.

Они только успели шагнуть за порог, а Маша уже выходила из лифта. Пальто нараспашку, варежки в снежных комочках торчат из карманов, вязаная котомка наперевес. Её лицо было красно, мокро от снега, никакого хмельного кокетства Иван не заметил. Костя ринулся целоваться, но Маша сурово выставила ладони.

– Идите сюда и дверь закройте, чтоб мы никому не мешали, – велела она, обращаясь к Ивану. Её голос был звонкий, но неровный, оскальзывающийся.

– Я хочу сказать, – произнесла она, взявшись за лямку сумки, как за эфес. – Хочу сказать вам, как его другу и доверенному лицу: это такая сволочь! Я к нему хорошо относилась, он мне даже нравился – такой талантливый, чуткий! И знаете, что он сделал? Он придумал для меня сайт и вообще отвлекал меня всячески, а Женьку между делом просто смёл! Влез между родными братьями со своими стишками и вышиб конкурента.

Костя молчал, сунув руки в карманы, и вид имел независимый.

– Ладно, Фолькер с приветом – не видит ни черта, – продолжала Маша. – Но я-то! Костик, ты чего себе думал? Что я – переходящий кубок?

– Ну да, – бессмысленно улыбнулся Костя, – вроде того.

– Слушайте, может, вы это без меня обсудите? – сказал Иван и, зайдя в прихожую, вынес Косте пальто с шарфом. – До свидания! – произнёс он с чувством и собрался уйти, но не успел.

– Вы мне сделали очень плохо! – вдруг разрыдалась Маша. – Вы меня вырвали из гнезда! И мне уже нет хода назад! Я уже все вещи перевезла к Женьке на катер! Я уже бабушке всё сказала! А ты, Костя, амбициозный гад! Давай, катись в свой Иркутск! Расти по службе! – и Маша, споткнувшись о выбоину плитки, рванула по лестнице вниз.

– Ну что ты встал! – сказал Иван. – Давай, беги за ней!

– Я не могу, – тихо произнёс Костя. – У меня ноги отнялись.

– Ну как же отнялись – вот, стоишь же!

Костя сделал пару деревянных шагов, остановился, и вдруг, выстрелив с места, рванул за Машей.

– Стой! А пальто! – крикнул Иван, подождал несколько секунд, не вернётся ли его «крестник», и вызвал лифт. Когда он спустился, Кости уже не было во дворе. Пробираясь по великому снегу, Иван обогнул дом. «Наверно, поймали машину», – решил он и с пальто, перекинутым через локоть, вернулся домой. В лифте ему вспомнилось, как Герда умчала от финки без сапожек и варежек.

Тем временем Трёхдневный снегопад, не оправдав богатого названия, стал иссякать. Последний косой снежок залетал в форточку и шуршал по страницам маминой вязальной книги. Скоро шорох его был заслонён рабочим гулом улицы. Началась уборка снега. Иван смотрел из окна, как вдоль обочины тарахтят метёлки, и движутся самосвалы, гружёные снегом. Всё это – и самосвалы, и метёлки, и грязные кучи снега, как снятые после пира скатерти, – веселило взгляд, и ночь не была темна, потому что вечер оказался соединён с утром непрерывной работой уборочной техники.

Ночью, забыв о разнице во времени, Ивану позвонил Андрей. Сегодня он, наконец, получил документы на свою приморскую дачу и требовал, чтобы его друг прилетел и отпраздновал с ним покупку на месте.

– Очень жаль! – прямодушно сказал Иван. – А я всё-таки надеялся.

– Что я куплю землю в Подмосковье? – засмеялся Андрей. – Не жалей! Я думаю, здесь только и начнётся моя биография.

– Бог с тобой, делай, что знаешь, – смилостивился Иван. – Но можешь ты мне хотя бы объяснить? Ты городской человек, работающий, живёшь весело, любишь путешествовать. У тебя мизерный отпуск. Для чего тебе это нелепое приобретение?

Андрей отсмеивался и был не обидчив, как всякий счастливец. Они условились, что Иван найдёт удобный момент и прилетит.

Со стороны Ивана это была большая уступка их дружбе. Ему не хотелось вовсе южных роз, а хотелось досмотреть московскую зиму, не пропустить весны, и всю надежду, какая есть, отдать в счёт грядущего лета – когда он со своим хилым войском переберётся на земляничное солнце и в яблоневую тень. И вот, опять приходилось отвлекаться на глупости.* * *

На следующее утро выяснилось, снег падал только затем, чтобы сразу же и растаять.

Улицы почернели, из окна, если вдохнуть, пахло остатками Нового года – влажной хвоей, чёрным хлебом и подвыветрившимся шампанским. Воздух этот, набитый водяной пылью, был вреден для детских и стариковских лёгких. Ни с Максом, ни с бабушкой Иван не гулял.

А затем подморозило вновь. По дворам наросли ледяные горы. На одну такую гигантскую полосу льда Иван играючи встал – как если б она была естественным продолжением дороги – и посыпался вниз, чувствуя себя ветром и снежной крошкой. Наверно, всё бы кончилось хорошо, если б он вовремя разглядел в конце горы трамплинчик и успел бы присесть.

Хирург, к которому он пришёл с распухшей ладонью, удивился, где так славно он вышиб палец. «На горке!» – счастливо объяснил Иван. Его радость немного померкла, когда он обнаружил на ладони жёсткую повязку.

– Ну что? – сказала Оля, со злорадством разглядывая травму. – Как с тобой ребёнка отпускать, если ты за собой усмотреть не можешь? Больше Макса не получишь!

Но Иван не расстраивался, потому что испокон веку в его дружбе с Олей присутствовал волшебный перевёртыш. Всякий раз, когда она насмехалась над ним, он слышал в её голосе жгучее одобрение.

И на этот раз Макс никуда от него не делся. Вдвоём они гуляли по бережку, Иван – с забинтованной рукой без перчатки, – и фантазировали о лете. Летом весь канал будет осыпан флажками яхт. Хотя, на что им виндсёрфинг? Вот растает лёд – они угонят из яхтклуба обыкновенную лодку… ну пусть не угонят, возьмут под залог…

Иван говорил и видел зелёную точку мая, растущую на глазах, как поезд.

– Это уже скоро, – обещал он. – А в августе, Макс, мы с тобой слетаем к Андрюхе, на остров Гозо. Он купил себе дачу, очень далеко от всех – от родителей, от друзей. И оправдывает себя тем, что все смогут летать к нему на море. Вот мы и полетим.

Полёт на Гозо Иван обещал и маме, изнывавшей без тепла и занятия. Но это летом, а до лета надо ещё дотянуть. Правда, в феврале Иван заметил, что в маминой скуке возник вектор. Как если бы она решила скучать в сторону весны. Он видел, как на волнах качает человека – из меланхолии в энтузиазм, от смирения к надеждам – и обратно. Этот плеск ему нравился. Иван ждал, что со временем мама ободрится окончательно, и был заинтригован, когда однажды утром окликнув маму, не получил ответа.

Из приоткрытой двери в её комнату светило и дуло. Он подошёл, толкнул рукой твёрдый лист дверной обложки и шагнул в солнечное содержание. Распахнутые окна маминой спальни сверкали, как морская вода, и разбрасывали по стенам солнечных зайцев. Ольги Николаевны не было – ни на кровати, ни у трюмо, ни в шкафу, куда Иван заглянул, желая проверить – не исчезли ли вместе с ней её вещи.

– Мама! – крикнул он, подбегая к окну – и сразу увидел её – во дворе без шапки, в распахнутом, по-школьному коротком, белом пальто и весенних полусапожках. Она стояла на шпильках среди жемчужного месива льда и беседовала с какой-то тепло одетой дамой.

– Мама! – окликнул он ещё раз, подавшись чуть ли не по пояс в окно.

Ольга Николаевна взглянула и помахала перчаткой.

– Иду! – аукнула она.

Через пару минут Иван открыл ей дверь.