— Ты и это слышишь?.. Да, не ждут. Просто не знают — кого… Но один-то наверняка знает и ждет…
А город был жив совсем недавно. На растресканном, наполовину ушедшем в землю асфальте улиц еще виднелась грязно-белая разметка, еще торчали в окнах витрин такие неожиданные здесь стекла, даже можно было прочитать какие-то буквы в оборванных, оброненных вывесках, даже номера домов сохранились кое-где. Но внутри, за витринами, за стенами не осталось ничего. Складывалось ощущение, что жители вдруг и сразу собрали свои домашние причиндалы, все — от тряпок до мебели, взяли за руки жен, мужей, детей, родителей, сели на машины, автобусы или поезда и убрались отсюда за тридевять земель, а город оставили умирать. И перед расставанием помогли ему: нечто вроде взрывной волны невероятной силы прошло над городом, именно «над», на уровне двадцати-тридцати-сорока метров над землей, потому что именно там, наверху, город убили разом, а внизу он умирал сам.
— Что здесь могло произойти? — спросила Мари.
— Не знаю, — ответил Иешуа. — Это не мой мир. Мой — это Вавилонская башня, это Всемирный потоп, это Содом и Гоморра, это бесчисленные и очень понятные по средствам войны, наконец. А здесь для меня даже воздух пахнет незнакомо…
Мари принюхалась.
— И для меня тоже. Нет ни гари, ни химии какой-нибудь… Это странно, Учитель, но мне чудится запах цветов. Даже приятно… Хотя этот запах может оказаться как раз химией… А если здесь случился Армагеддон?
— Армагеддон — это всего лишь место на карте, Хар Мегиддо, гора Мегиддон на юго-западе Изреельской равнины… Ты имеешь в виду битву Света и Тьмы?.. Я сомневаюсь, что здесь произошло что-то подобное, иначе мы встретили бы хоть кого-то из победителей. — Он вдруг засмеялся: — Хотя Сын Человеческий уже здесь… Но нет. Мари, остановись на химической версии. Я тоже чувствую цветы. А что еще ты чувствуешь?
— Что мы пришли, — ответила Мари.
Они дошли до поворота улицы, свернули с нее и сразу попали на бывшую площадь, которую занимала, укрытая низкими облаками, чаша бывшего стадиона, прилично уцелевшего — в том смысле, что помянутая взрывная волна явно прошлась над его стенами, и они остались в целости, лишь время и пахнущий цветами воздух славно поработали над ними, где-то искрошили, потом что-то обрушили, но по крайней мере он сохранился как цельное архитектурное сооружение, да еще и сравнительно целое — даже пролеты лестниц имели в нем законное место. Можно было толкнуть ржавую-прержавую створку ворот, пройти, оберегая ноги, по искалеченному асфальту, подняться по лестнице на трибуну… Все это было споро проделано Иешуа и Мари. Здесь, в этом мире, в этом городе, жили точно такие же люди, как и на настоящей Земле, вернее — на той, что была настоящей для Иешуа и Мари. Даже игры у них оказались земными, привычными — во всяком случае, для Мари. Это ведь она «болела» на трибуне парижского стадиона, когда Иешуа остановил кубковый финал… И сейчас они увидели вполне подходящее для любимой игры миллионов поле, даже почти ровное и зеленое с высоты трибуны, и все еще черные овалы беговых дорожек вокруг увидели, и какие-то колесные механизмы бывшие когда-то таковыми! — внизу у трибун. Может, это был стадион для европейского футбола, для соккера. Может, для американского. Может, для регби или бейсбола. Теперь трудно установить. Да и не это главное! Главное было совсем другое: на зеленом поле ровными длинными рядами сидели на корточках маленькие человечки — дети, подростки, мальчики и девочки — в одинаковых камуфляжных костюмах, в одинаковых кепочках-бейсболках, а коли пристальнее приглядеться, то видно было, что перед каждым лежало оружие — точь-в-точь такие же короткоствольные автоматы, что захватил Крис у охранников Хартмана. А сам Хартман, кстати, стоял перед своим маленьким войском и что-то негромко говорил детям… Или все же молчал — так показалось Мари.
— Триста двадцать восемь, — точно, как всегда умел, оценил их количество Иешуа. И не сдержался, добавил зло: — Они же все мертвы!
— Как так? — не поняла Мари. — Они живые!..
— Физически — да. Ментально — куклы. Этот подонок превратил детей в зомби. Армия, солдатики, чистые и непорочные!.. Я обещал его уничтожить…
— Подождите, Учитель! — взмолилась Мари. — Уничтожить — это потом. Сначала надо спасти детей, вывести их отсюда.
— Они могут не пойти за нами, Мари. Я же сказал тебе: они — куклы. Он прикажет — они убьют любого, кто встанет на их пути. Впрочем, физически они по-прежнему смертны…
Все сказанное по жесткости, даже жестокости выводов абсолютно не соответствовало тому Иешуа, которого Мари знала без малого месяц, ни на день с ним не расставалась, а уж тем более не соответствовало его каноническому евангельскому образу, поэтому Мари испугалась. Сама испугалась — без подсказки того, кто внутри.
— Учитель, что вы говорите?.. Их необходимо вернуть в наш мир, родителям, их надо лечить. Мы ведь из-за этого прилетели в Нью-Йорк.
— Из-за этого? — Иешуа смотрел на нее непонимающе. Казалось, глаза его находились здесь, а взгляд блуждал где-то далеко, быть может — совсем в другом мире, до которого Хартман не умел достать. — Из-за чего? О чем ты? — еще два «нездешних» вопроса, и вдруг взгляд вернулся, соединился с глазами, Иешуа непонятно зачем погладил Мари по щеке кончиками пальцев, обернулся к полю и негромко приказал: — Хартман, ко мне!
Хартман услышал. Впрочем, для этого слова не требовались. Хартман повернул голову, увидел догнавших его гостей, помахал им рукой.
И Мари и Иешуа легко услыхали слова, прозвучавшие внутри них. Для Иешуа это было привычно и удобно, для Мари — непривычно, но — без неожиданностей.
— Я сейчас не один, предок, — вот что они услыхали. — Нас — со мной, триста двадцать девять. Справишься со всеми?.. Спускайся, если смелый. А девочку свою оставь, пожалей, она — ни при чем. А то мало ли: триста с лишним стволов на поле, а стрелять, как ты догадываешься, умеют все.
— Останешься? — Иешуа взглянул на Мари.
— Как же! Еще чего! А это он видал? — Показала далекому Хартману хамски торчащий средний палец на правой руке и понеслась по ступеням вниз — к полю.
А Иешуа ее опередил: исчез и в то же мгновение появился рядом с Хартманом. Спросил, улыбаясь:
— Похоже, мы перешли на «ты», потомок? Идет… Триста двадцать девять, говоришь? Да хоть тысяча! Прикажи им встать и взять оружие.
— Зачем? — поинтересовался Хартман. — Ты хочешь их повести за собой? Это вряд ли получится. У солдат не может быть двух командиров, да и мне ты не командир, назаретянин. Да, ты сильнее меня, не исключаю — намного сильнее, но справиться с цепью — это и тебе не по силам. А значит — никому.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
