Сам Энселм был доволен вечером, на душе было тихо. Не торопясь, разглядывая светящиеся окна и провожая глазами огни карет, он брёл по ночному Бату. В памяти мелькали детали вечеринки, те, что ухватывает голодный мужской взгляд, скованный светскими условностями. Домой он добрался уже куда менее спокойным, плоть окаменела и в алькове он предался плотским фантазиям. Рисовал себе белоснежные выступы девичьих грудей, упругую четкость линий бедер, мысленно ласкал их и упивался иллюзорной наготой, как сладчайшим нектаром. Содрогаясь в пароксизмах воображаемого обладания, сжимал зубы, стараясь подавить стоны, но когда последние судороги упивающегося пустыми грезами сладострастия утихли — ощутил невыносимое жжение в глазах.
На его впалых щеках высыхали едкие, как кислота, слёзы, на душе нарастала тягота, гнетущее бремя горечи и боли. Господи, ну почему? Вечно довольствоваться краденными похотливым взглядом прелестями, упиваться в одиночестве воровски подсмотренным, ублажаться призраками и посягать на себя… Или — окунаться в ту мерзость, при воспоминании о которой подкатывает тошнота к горлу…
За что, Господи, за что?
В памяти промелькнули Ренн и мисс Тиралл, кокетство мисс Хилл с Роуэном… Мужчины вожделели женщин, девицы оценивали мужчин и выбирали тех, к коим влекло сердце. И лишь некоторых злая судьба метила, словно постыдным клеймом — печатью уродства. Это была выбраковка человечества — вытеснение из общей массы проклятых существ, обреченных на безбрачие, одиночество и злобу отверженных…
Кейтон почувствовал себя столь несчастным, столь обделённым и обиженным, что спазм едва выносимой горечи перехватил горло и зло угнездился в том непонятном месте, кое именуется вместилищем души. И душа отозвалась, тоже занына тупой и горестной болью, садня обидой и скорбью. В ней заклубились дымные и смрадные воспоминания былых унижений, обид, выказанного ему пренебрежения. Мелькнула и мисс Вейзи… Она напрягся, и напряжение болезненно отозвалось в мышцах — судорогой и утомлением. К чёрту. Надо попытаться уснуть. Этак только изведёшь себя. Тут он снова вспомнил Ренна. Стало быть, у того матримониальные планы… Девица явно расположена к нему. Кейтона снова едва не удавил спазм завистливой злости. Красавчик… Ещё и в друзья ему навязывается! Энселм понимал, что завидует Ренну, и само это понимание унижало и бесило до дрожи. Однако, предавался он этим горьким мыслям недолго — сказались утомление сумбурного дня и предшествующая бессонная ночь.
Он провалился в сон.
…Предшествующий день до спазматической боли огорчил Ренна. Кейтон отверг его дружбу, и это обидело Альберта, но он постарался внушить себе, что просто выбрал для объяснения неудачное время и место. Энселм был явно не в духе, видимо, нездоров, и ему не следовало начинать этот разговор.
Вечер у мисс Мелани, куда Кейтон пришёл совсем другим — непринужденным, блестящим и талантливым, как ни странно, причинил Альберту новую боль. Он снова пришёл в восхищение от ярких дарований Энселма, и это заставило его только ещё тяжелее прочувствовать боль отторжения. Почему Кейтон не нуждается в нём? Почему столь грубо отталкивает?
Мисс Энн заметила его огорчение и подсела ближе. Он бросил ей благодарный взгляд и улыбнулся. Сам он и в любви и дружбе был серьезен, старомоден и готов был сохранять верность и в счастливые, и в тяжелые времена, и сейчас мучительно пытался разобраться в себе. Что может не нравиться в нём Кейтону? Альберт всегда был готов учиться, принимал критику, был практичен, верен и точен, мог быть опорой, но Энселм, наверно, не нуждался в опоре. Ренн был силен и знал свою силу, но восхищение Кейтоном и любовь к нему странно ослабляли его. Сколь загадочна и иррациональна эта слепая сила, сила сердечной склонности! Сколь необорима и необъяснима… Он вздохнул. Наверное, он слишком много хочет от жизни — и любви, и дружбы. Кейтон же вслух декларирует отказ и от того, и от другого. Что ж, это его право, а ему самому нужно благодарить Бога и за то, что есть, а не вздыхать о несбыточном. По счастью, его любят и этого должно быть довольно.
Альберту шёл двадцать четвертый год. В отличие от Кейтона, он никогда не искал блудных дорог, но опыт первой самозабвенной любви пришёл слишком рано и сильно опалил душу. Он не любил вспоминать об этом. Ему не предпочли другого, но быстро проступила разница в душевном устройстве, склонностях и вкусах, в итоге он вынужден был признаться себе, что чувство не оправдало себя. Помолвка была расторгнута. Внутреннее разочарование было разочарованием и в себе, и в предмете любви и в самом чувстве. После этого пришли критичность, ясность и спокойствие, а порывы чувств гасились жестким напряжением воли.
Энн Тиралл он встретил год назад в Лондоне, и, памятуя о прежней неудаче, был сдержан и осторожен, старался лучше узнать девицу, долго сохранял вид дружелюбного равнодушия. Но наблюдения уверили его в достоинствах мисс Энн, ей были свойственны спокойная сдержанность, благородство, верность и преданность. Наконец, после долгих размышлений и осторожного разговора с сестрой, которая уверила его, что он не встретит отказа, Альберт решился на объяснение. Его не отвергли, но сдержанно заверили, что его чувства вызывают благодарность и уважение.
Но Кейтон упорно отторгал его, и Ренн мучительно пытался осмыслить причины этого отторжения. Что в нём чуждо Энселму? В гостиной Мелани он с восхищением наблюдая за Кейтоном, видел, что тот подлинно в духе, при этом не мог не отметить, что он, похоже, подлинно самодостаточен. Кейтон не добивался ни одной из девиц, никоим образом не пытался привлечь к себе внимание, хотя, бесспорно, был душой общества. Но так же ярок он бывал порой и в Мертоне, где вовсе не было посторонней публики. Альберт горестно подумал, как наполнилась бы его жизнь в Оксфорде, если бы Энселм подлинно удостоил его своей дружбы…
Ренн сказал, да и подлинно был убежден, что Кейтон не самовлюблен, — ибо слишком часто встречал самовлюбленных. Энселм говорил о себе крайне неохотно, и, похоже, не очень-то занимал себя — иначе не просиживал бы ночи в библиотеке, изыскивая мудрость веков. Эгоистам мудрость веков неинтересна.
Ренн поймал несколько беглых и быстрых взглядов самого Кейтона на гостей, но не заметил в них даже признака чувства. Он спокойно и доброжелательно смотрел на мисс Мелани и на его сестру, внимательно и чуть надменно — на Джастина Камэрона, был безукоризненно вежлив и галантен по отношению к мисс Эбигейл.
Сам Ренн по приезде в Бат был неприятно изумлен рассказом сестры о навязчивых ухаживаниях за его кузиной мистера Камэрона, о котором был весьма низкого мнения, и ничуть не огорчился, узнав, что это внимание не пробудило в Эбигейл ни благодарности, ни ответного чувства. Сейчас он заметил ревнивые и недоброжелательные взгляды, которые Джастин то и дело бросал на Кейтона, но подумал, что оснований для них нет. Кейтон не старался понравиться Эбигейл. Ренну показалось, что мисс Сомервилл смотрит на мистера Кейтона с интересом, но не мог не подумать, что подобное внимание оказывается потому, что кузине основательно досадил мистер Камэрон, однако любой человек, по мнению Ренна, не преминул бы воспользоваться этим интересом. Кейтон не воспользовался. Но если сердце Кейтона не задевали красота и внимание мисс Эбигейл Сомервилл, изысканной красавицы, особы умной, безупречно воспитанной и талантливой — то что говорить о прочих?
