Читаем без скачивания Пурпурная линия - Вольфрам Флейшгауэр

— У меня только одна жизнь, но вам я обязан еще одной. Если бы я был Господом, то смог бы расплатиться с вами. Но я всею лишь человек, и я виноват перед вами Я прошу вас простить меня.

Она не ответила, со страхом глядя на человека, который только что посягал на ее жизнь К ним приблизился Виньяк.

— Мой друг не злой человек, он испытал точно такой же страх, как и вы. Простите его, и давайте все втроем возблагодарим Господа за то, что он уберег нас.

Девушка продолжала упорно молчать. Ее глаза, в которых все еще стояли слезы, смотрели сквозь обоих мужчин, словно сквозь невероятное привидение. Голоса доносились до ее слуха словно издалека, и она не могла уловить смысл в словах, которые они произносили.

Виньяк озабоченно склонился над своей кобылой. Ноги ее тряслись, но в остальном она казалась невредимой. Он удивленно оглянулся на девушку и спросил себя, как могло получиться, что она повалила лошадь на землю. Виньяк развязал седельную сумку, достал оттуда хлеб и вино и предложил девушке. Она молча принялась за еду. Никто из троих не произнес ни слова.

Через два часа они тронулись в путь. Люссак поехал вперед, а Виньяк и девушка следовали за ним на некотором расстоянии. Столбы дыма, продолжавшие подниматься к небу, указывали направление. Когда они оказались на расстоянии оклика от разрушенной деревни, Виньяк остановил лошадь и с безопасной дистанции наблюдал, как Люссак взад и вперед ездит между сгоревшими хижинами.

Через некоторое время он вернулся и рассказал о том, что видел. Все окрестные поля истоптаны копытами многочисленных коней. От деревни практически ничего не осталось, кроме полудюжины дымящихся куч пепла. В центре наспех насыпанный холм свежей земли, который недолго сможет противостоять зверям, питающимся мертвечиной. Очевидно, у разбойников не было времени унести добычу, их спугнули раньше времени. Слишком поздно явившиеся спасители взяли ее себе в качестве платы за похороны жертв. На улице валялось несколько мертвых кошек и собак. Словно в насмешку буйно цвел дрок.

Лицо девушки по-прежнему ничего не выражало. Мужчины прошептали слова молитвы и повернули лошадей на запад. Следом за путниками тянулись клубы дыма. Девушка непрестанно оглядывалась, чтобы запечатлеть в душе и навсегда унести с собой то постепенно исчезавшее за горизонтом место, где некогда стояла ее деревня.

На опушке леса они нашли заброшенную хижину. Дав лошадям некоторое время попастись на зеленой траве, они зашли в жилище, где и провели ночь, зарывшись в сырое сено.

Виньяк проснулся первым. Не став будить спутников, он вышел из хижины и немного прогулялся, углубившись на несколько шагов в окрестный лес. Виньяка мгновенно охватила задумчивая тишина, всевластие которой только усиливалось от тихого шелеста листвы. Туфли его мягко и неслышно погружались в густой мох. Свет утреннего солнца проникал сквозь кроны деревьев и рассыпался на траве желтыми мерцающими горошинками. Потом пространство раздалось вширь от пробившихся сквозь листву косых лучей восходящего светила.

Виньяк был утомлен, но не мог больше спать. Он не понимал, откуда исходило то странное беспокойство, которое лишало его сна и отдыха в последние месяцы. Разве не мог он считать себя счастливым оттого, что в его сумке лежало предложение, которое на всю будущую зиму обеспечит его работой, хлебом и крышей над головой? Нет, он презирал эту неизбежную поденщину. Но проклятое ремесло не оставляло иного выбора, кроме стычек с другими бродячими художниками за грошовую работу в забытых Богом местах. Сеньоры замков знали, как использовать это бедственное положение вольных художников. Тот, кто осмеливался возражать против тяжелых и унизительных условий, вскоре оказывался на улице или попадал в руки откормленной челяди господина и был вынужден — чтобы сохранить жизнь — спасаться бегством. Виньяку часто приходилось видеть, как жилось ремесленникам, перебивающимся жалкими заработками. Избиения были наименьшим из зол. В Оверни Виньяку пришлось увидеть, как одному каменотесу, который осмелился погрозить своему благодетелю кулаком, просто отрубили руку.

Но он, Виньяк, заслуживает гораздо более почетного жребия. Его не покидала эта мысль. Настанет время, настанет срок, когда ему подвернется случай доказать свое умение.

Он вышел на полянку, опустился на траву и огляделся. Вокруг царил полный покой. Виньяк открыл кожаную сумку, с которой никогда не расставался, извлек оттуда альбом для набросков, перевернул лист и внимательно просмотрел записи последнего месяца. Потом он раскрыл альбом и углубился в рассматривание двух рисунков, исполненных уверенными тонкими росчерками пера. Неискушенному взгляду эти эскизы могли бы показаться совершенно одинаковыми. Но сам Виньяк хорошо помнил то едва уловимое различие между двумя живописными версиями, которые он увидел несколько месяцев назад в одном из южных замков. Что-то неудержимо привлекло его внимание в этих картинах, и он старательно срисовал их. При этом в обеих картинах не было ничего необычного.

На лесной поляне у ручья стояла женщина, из которого она только что вышла. Капли воды блестели на ее снежно-белом теле, стекая по плечам, груди и бедрам. Слева в траве сидела молодая девушка и насмешливо смотрела на двоих мужчин, вышедших в нескольких шагах от ручья из зарослей кустарника. У одного из мужчин в руке флейта. За купальщицей видны еще две девушки, которые изображены в движении, набрасывающими полотенце на женщину. На заднем плане виден всадник, перед которым несется вперед свора лающих псов. Охотничья сцена была написана так живо, что зрителю казалось, что он слышит лай и щелканье собачьих челюстей. Два десятка гончих в головокружительном темпе неслись позади купальщицы к оленю, который, уже столкнувшись с передними псами, высоко подняв рога, тщетно старался отразить нападение своры. Передовая гончая уже вонзила клыки в мягкий, незащищенный бок животного и вырвала оттуда клок мяса размером с кулак. Два черных пса уже повисли на горле и сомкнули челюсти, прервав предсмертный рев раненого оленя. Но вот подоспели и остальные собаки. Короткий шум борьбы — и подкосились задние ноги оленя. Он падает и перекатывается на бок. Собаки всюду, они набросились на благородное животное, как стая рассвирепевших волков, и принялись рвать его на части. Ноги животного беспомощно бьют воздух. Последние искры жизни гаснут в затянутых ледяным туманом глазах.

Все произошло так быстро, что всадник не успел даже доехать до середины поляны. На первой картине он одет в черно-белый полосатый наряд, обличающий в нем высокопоставленного господина, который носит траур по дальнему родственнику. На второй картине охотник одет в темный костюм, а лицом очень похож на короля Генриха. Издалека он с довольным видом смотрит на чистую работу своих гончих псов. Дамы в ужасе. Флейтист поднял свой инструмент к губам. Другой мужчина спокойно улегся в траву и принялся смотреть на выходящую из ручья даму.

Виньяк сравнил оба эскиза. Сцена была, несомненно, навеяна рассказом об Актеоне из «Метаморфоз» Овидия. Растерзанный собаками олень. Выходящая из лесного ручья дама. На картине показана страшная месть, которую богиня Диана обрушила на несчастного Актеона, который увидел ее обнаженной. В наказание богиня превратила Актеона в оленя, которого сожрали его собственные псы. Но какую роль играет всадник на заднем плане? Что он здесь ищет? Диана и всадник на первой картине были незнакомы Виньяку. Возможно, на ней была изображена вельможная возлюбленная пара, любовь которой можно было возвысить, прибегнув к такой аллегории. Во второй картине Виньяка очаровало то, что художник придал чертам всадника и купальщицы сходство с королем Генрихом IV и Габриэль д'Эстре. Виньяк смутно чувствовал, что именно это тонкое изменение в изображениях и не дает ему покоя. Нельзя ли использовать эту идею для исполнения своих собственных планов?

Он поднялся и пересек лесную поляну. Солнце поднялось довольно высоко, и подлесок, высыхая от ночной влаги, слегка хрустел под ногами. Когда он вошел в хижину, девушка и Люссак все еще спали. Виньяк не стал будить спутников. Он вышел из лачуги, уселся под деревом на траву и, погрузившись в свои мысли, бездумно уставил взор прямо перед собой.

ВОСЕМЬ

ДОПРОС ЛА-ВАРЕНА

Свидетеля зовут Гийом Фуке, господин де Ла-Варен и

Сен-Сюзанн, главный почтмейстер и государственный советник. Возраст — тридцать девять лет.

Этот тот самый человек, которому король поручил сопровождать герцогиню де Бофор в дом Дзаметта.

ШАРЛЬ ЛЕФЕБР: В какой день герцогиня направилась в церковь, чтобы присутствовать на мессе?

ЛА-ВАРЕН: Это было в среду.

Ш.Л.: Не было ли у нее какого-либо недомогания до того, как она отправилась в церковь?

ЛА-ВАРЕН: Она вообще довольно тяжело начала переносить свою уже подходившую к концу беременность. К тому же ее душа — и об этом знали все — была смущена самыми разнообразными суеверными страхами. Тем не менее в тот день она ела с большим аппетитом.