Говорят, что охотники на барсуков набивали голенища сапог древесным углем. Во-первых, укус не так страшен, а во-вторых, пусть барсук думает, что у него под зубами уже кость хрустит! Меня ни разу не кусали мои барсуки, да и другие ручные животные тоже, но я знаю, что многим охотникам доставалось на орехи. Видно, все дело в том, как воспитываешь зверя. В недавно изданной книге о фауне Южной Америки я с удивлением прочел, что «взрослых носух довольно трудно приручить, ведь они, когда их шлепают за нарушение предписанных человеком норм, явно считают себя вправе ответить на шлепок укусом».
Если вы хотите завоевать доверие и дружбу дикого животного, раз и навсегда откажитесь от всякого насилия. От побоев проку не будет, только хуже. Не заставляйте зверя вести себя «по-человечески», приноравливайтесь к нему сами. Войти в роль того или иного животного человеку очень трудно. А животным, разве что за исключением молодых человекообразных обезьян, и вовсе тяжко понять и подчиниться требованиям, которые не опираются на их прирожденные поведенческие навыки. Мне всякая дрессировка животных представляется отвратительной. Выступая жонглером в одном из крупнейших цирков Европы, я видел, как медведя били палкой за то, что он упорно не хотел садиться на мотоцикл. В конце концов бедняга подчинился, как вынуждены подчиняться и другие цирковые животные. И публика могла каждый вечер ликовать, глядя, как потешный мишка катит по манежу, словно человек. А мишка-то был в наморднике, и дружбой между ним и рослым укротителем-силачом даже не пахло.
Не могу восхищаться номерами, когда животных заставляют делать что-нибудь противное их природе, пусть даже речь идет о таком удивительном трюке, как слон, стоящий на одной передней ноге. К двуногим мастерам манежа отношусь с глубоким уважением, но сердце обливается кровью при виде тигров, медведей, слонов, выполняющих несуразные номера. Это — издевательство над животными и позорное пятно на знамени цирка. Надеюсь, пятно сотрется, когда изменится наш подход к животным. Я сам, пока не поумнел, выступал на телевидении со своими пернатыми и четвероногими друзьями, конечно, не как дрессировщик, а просто знакомил зрителей с нашей фауной. И как ни старались мы сделать все, чтобы животные чувствовали себя спокойно, необычная обстановка ТВ на них действовала. Так было с длиннохвостой неясытью — ее испугала неожиданная не только для нее, но и для меня сумятица, однако первым я представил зрителю барсука.
Мне предложили выступить с жонглированием в популярной программе, которую вел Сигге Фюрст, и, разговаривая с ним, я по какому-то поводу заметил, что ручной барсук — удивительно славное существо. Сигге немедленно попросил меня прийти в другой раз с барсуком, и я сказал, что попробую.
Дело было осенью, и «мальчуганы», взятые на попечение моим хорошим другом Таге Вальбергом в Мальмчёпинге, уже вырыли себе зимнюю нору под поваленным деревом в лесу. Стоя перед входом в логово, я звал не меньше четверти часа, прежде чем выглянул сонный, упитанный барсучок. Свежая булка живо убедила его, что гость явился с самыми добрыми намерениями, и хорошенько набив живот, он снова задремал, уже у меня на руках. Я поспешил отнести живую муфту к машине и положил толстяка на заднее сиденье, где он развалился, точно мешок с бельем. Дождавшись, когда он сомкнул свои сонные очи, я включил мотор. Барсук тотчас проснулся; чуждый уютному зимнему логову звук явно пришелся ему не по душе. Я погладил его, почесал, он успокоился и опять весь обмяк — типичное состояние зверя, погруженного в зимнюю спячку. Впервые очутившись в рокочущей машине, он заметно робел, и пришлось мне для его успокоения все сто километров до Стокгольма править одной рукой, а другой почесывать щетинистую сероватую шкурку заезжей телезвезды.
Но в городской сутолоке, где поминутно приходится переключать скорость, я был вынужден действовать двумя руками. Барсук проснулся, встал и уставился на страшный мир рычащих машин. Я его понимал. Более того, я ему сочувствовал и до сих пор сочувствую. Сменить лес — зеленый мох, валуны, высокие ели — на эту раковую опухоль, большой город — кара за грехи, за покушение на плоды древа познания. Но ведь барсук-то этой кары не заслужил, сообразил я с некоторым опозданием… А сын лесов мне вполне доверял и быстро успокоился, когда я его приголубил, остановив машину около цирка в Юргордене, откуда должна была транслироваться передача.
В лучах софитов и в обществе приветливого Сигге барсук вел себя спокойно. Правда, я все время гладил и почесывал его, ведь под тонкой пленкой спокойствия клокотала тревога, все кругом было так ново, так непостижимо, чревато опасностями, что телесный контакт был взрослому зверю не менее необходим, чем в свое время скулящему детенышу…
Передача кончилась, и мы отправились домой — не к лесному логову, а в мою «нору» в Стокгольме, так как в тот же день я просто не успевал обернуться. К тому же мне подумалось, что барсуку не мешает немного прийти в себя перед новой поездкой.
Интересно было наблюдать, как воспринял барсук «городскую нору». Он замер на пороге и долго принюхивался. Я вошел, позвал его. В конце концов он протрусил вперевалку в комнату. Сразу было заметно, что он больше полагается на обоняние и слух, чем на зрение. Обнаружив мою жену Камиллу, с которой давно был знаком, он почувствовал себя увереннее. Вздыбленная шерсть улеглась, барсук приступил к обследованию человеческого логова. Блестящие полы, ковры, двери… Двери его интриговали и злили одновременно, ему непременно надо было знать, что за ними кроется. В закрытые двери он впивался когтями с такой силой, что мы спешили открыть. Столовая, кухня, спальня, шкафы, гардеробы — все подвергалось тщательному осмотру. Наконец барсук обнаружил ванную. Вбежал на каменный пол и остановился. Постепенно в мозгу его созрело какое-то решение, он подошел к стоку, подцепил решетку передними лапами, с грохотом сорвал ее с места, развернулся и закупорил своей круглой кормой весьма удобную для его целей ямку.
Опростав кишечник, барсук прямиком направился в спальню, улегся под моей кроватью в ногах, и вскоре утомленная телезвезда заснула крепким сном. Он проспал сутки, а проснувшись, проследовал в ванную и принял уже знакомую нам позу. Присущая всем куньим чистоплотность была у него в крови, он твердо знал, что в норе пачкать не положено. Нам, людям, трудно представить себе чуткость барсучьего обоняния, которое развито у этого зверя, как ни один другой орган чувств. Барсук отнюдь не случайно выбрал место для сна под моей кроватью, и в поисках уборной ему, конечно, помогла информация, сообщенная носом.
