записки знаменитый партизан засядет после войны.
– А кому еще, Денис Васильевич? Во-первых, вы самый успешный командир летучего отряда, – стал перечислять я. – Во-вторых, много лет служили адъютантом Багратиона. Значит, разумеете в тактике и стратегии. Ну, и в-третьих, пиит – словом владеете, как саблей.
– Это точно, – поддержал Бедряга. – Денис Васильевич, спойте нам из новенького. Давно не слыхали.
Ломаться Давыдов не стал. Денщик принес ему гитару. Надо же, с собой возит! Моя-то в полковом обозе на сохранении. Давыдов пробежался пальцами по струнам и запел. Слушали его с восторгом. Немудреные гусарские стихи под аккомпанемент гитарных струн в крестьянской избе посреди войны и смерти звучали проникновенно и заходили глубоко в душу. Офицеры аплодировали с восторгом.
– Теперь вы, Платон Сергеевич! – сказал Давыдов, закончив последнюю песню, и протянул мне гитару. – Порадуете чем-нибудь новеньким? Ваши прежние песни хорошо знаю, их списки по рукам ходят.
Я кивнул и взял инструмент. Что им спеть? Про войну не хочется – надоела. Про любовь? Не та аудитория. А что, если? Я пробежался пальцами по струнам.
Как упоительны в России вечера:
Любовь, шампанское, закаты, переулки.
Ах, лето красное, забавы и прогулки,
Как упоительны в России вечера.
Балы, красавицы, мундиры, кивера,
И звуки музыки, и хруст румяной булки…
Любовь, шампанское, закаты, переулки.
Как упоительны в России вечера…
Слова пришлось переделать на ходу. Нет в России еще юнкеров – учащихся военных заведений, только кадеты. Есть унтер-офицерский чин с приставкой «юнкер» для дворян, но их на балы не зовут. Вальсы Шуберт сочинит позже, ему сейчас 15 лет, и он не известен в России. Ну, а французскую булку упоминать не патриотично, мы и свои неплохо печем.
Аудитория внимала пению с широко открытыми глазами, а когда я смолк, разразилась аплодисментами.
– Удивляюсь я вам, Платон Сергеевич, – покачал головой Давыдов после того, как хлопки смолкли. – Родились и выросли за границей, России, считай, не видели. А поете о ней так, что сердце щемит. Да, балы… – вздохнул он. – Уже не помню, когда в последний раз бывал. А вы, Платон Сергеевич?
– Вообще ни разу, – признался я и пояснил в ответ на его удивленный взгляд. – За границей на балы меня не звали, а в Петербурге не довелось – их не давали по причине войны.
– А что ж про балы поете?
– Почему б не помечтать?
Офицеры захохотали.
– Спойте еще, Платон Сергеевич! – внезапно попросил Бедряга. – Про Россию. У вас душевно выходит.
Ну, если и этого проняло…
Я люблю тебя, Россия,
Дорогая наша Русь,
Нерастраченная сила,
Неразгаданная грусть.
Ты размахом необъятна,
Нет ни в чем тебе конца,
Ты веками непонятна
Чужеземным мудрецам.[55]
А теперь жестко:
Много раз тебя пытали,
Быть России иль не быть,
Много раз в тебе пытались
Душу русскую убить.
Но нельзя тебя, я знаю,
Ни сломить, ни запугать,
Ты мне, Родина родная,
Вольной волей дорога…
Разошлись мы за полночь. Гусары вышли нас провожать. Прощались тепло: после задушевного вечера их изначальное пренебрежение к пехоте растворилось без осадка. Во дворе Давыдов отвел меня в сторонку.
– Хочу предупредить, Платон Сергеевич, – сказал вполголоса. – Ко мне на днях офицер из Главного штаба приезжал. Сказывал, что в армию приехал Багратион – поправился после ранения у Бородино. Государь прислал его в распоряжение Кутузова, а тот Петру Ивановичу назначения не дает – дескать, нет вакансий. Князь зол и на чем свет стоит костерит лекаря, который опоил его после ранения и тем самым невольно отрешил от командования армией. Вас это касается?
– Самым прямым образом, – вздохнул я.
– Тогда берегитесь. Петр Иванович горяч, в гневе не знает меры.
Я поблагодарил Давыдова, и мы расстались. К своей избе я возвращался в мрачном настроении. Вмешался, называется, в историю – спас Багратиона. И что в итоге? Один из лучших полководцев России оказался не у дел, поскольку у него с Кутузовым контры, и светлейший не дает генералу командовать. Кстати, совершенно справедливо. Получи сейчас Багратион под начало армию, немедленно бросит ее в бой – добивать французов. Зря положит тысячи людей. Лучше пусть французы дохнут от голода и морозов. Багратиону этого не объяснишь – не хватает князю стратегического мышления. Заодно и я под раздачу попал. Эх, жизнь моя, жестянка!..
8.
Судьба повернулась к Сержу афедроном, проще говоря – задницей. Еще вчера блестящий офицер Свиты императора, майор гвардии, принятый в лучших домах Санкт-Петербурга, завсегдатай балов, званых вечеров и Английского «клоба», он в один миг превратился в рядового солдата, коим и прежде-то не бывал, поскольку покойный батюшка записал его в гвардейский полк трех лет от роду. При матушке Екатерине такое происходило сплошь и рядом – разумеется, не для всех. Однако старый князь Болхов некогда помог императрице взойти на престол, вследствие чего из поручиков скакнул сразу в генералы и получил в дар богатое поместье с тысячами крепостных. Служить более князь не пожелал и, выйдя в отставку, поселился в имении, где вел рассеянную жизнь, устраивая пышные охоты, лукулловы пиры и теша похоть с дворовыми девками, коих содержал гарем. Благодетельницу он благоразумно не забывал, периодически наезжая в Петербург с богатыми дарами. Екатерина принимала его охотно: подарки она любила, как и самого князя. Генерал Болхов слыл приятным собеседником: не скупился на комплименты, умел поддержать разговор шуткой и составить любезную компанию за карточным столом. Излишне говорить, что после партии в «макао» из-за него князь вставал с несколько похудевшим кошельком, а императрица – наоборот. Отказать такому человеку в незначительной услуге – записать единственного наследника в гвардию? Смешно.
Государь Павел Петрович, сменив на престоле Екатерину, определять детей в полки запретил, более того – повелел вышедшим в отставку офицерам вернуться в службу. Строг был, а это не понравилось многим, в том числе Болхову. Князь не только примкнул к заговору против императора, но и принял в нем деятельное участие. Павел Петрович скончался от «апоплексического удара», а пришедший ему на смену Александр вернул прежние порядки. Молодой государь благоволил к сподвижникам бабушки. Старый князь вернулся к своим охотам и пирам, а его сын-отрок стал расти в чинах. К двадцати трем годам Серж, не участвовавший ни в одной из многочисленных войн, которые вела Россия, стал майором гвардии и занял место в Свите императора. К тому времени отец умер – рассеянная жизнь с бурными излишествами
