Когда Зося потеряла ребенка, я подумал – впервые с того момента, когда принял решение, что никогда больше не буду вредить людям как врач, – что снова хотел бы им помогать. Тогда, в тот момент, я хотел «вести пациентку» вместо Яцека, хотел оттолкнуть его, сказав, что сделаю это лучше. Когда я спешил в больницу с Магдой, я вспоминал как раз те случаи, в которых мое участие оказалось критическим и я помог. Вспоминал усталые, но радостные лица тех, чью беременность я сумел спасти. Может, я еще на что-нибудь сгожусь? Может, это не моя судьба – быть водителем до конца дней моих?
В течение пяти лет я имел право вернуться к работе в клинике, а прошло всего два. Достаточно было только сказать об этом Яцеку. Он предлагал мне это почти при каждом разговоре. Конечно, два года отсутствия в медицине – это очень много. Вечность. А то, что я мимоходом следил за новостями, не в счет. Мой друг подбрасывал мне последние отраслевые журналы: «Гинекология после диплома», «Практическая медицина», «Гинекология и акушерство», «Польская гинекология». Привозил он и материалы симпозиумов, на которые его приглашали. Как будто случайно оставлял их у меня в туалете, среди газет, которые я обычно там читал. Ненавязчиво так…
Однако я не хотел приступать к работе под влиянием момента. Момента, который был так важен для Зоси.
Зося заснула. Я знал, что ей будет нелегко. Я хотел быть рядом с ней, когда она проснется. Я чувствовал, что должен помочь ей принять ту пустоту, которую она будет ощущать в себе еще долго.
Из соседней комнаты я принес одеяло и расстелил его на ковре рядом с ее кроватью. На него тут же улеглась Луна и сделала вид, что спит глубоким сном и в принципе ничто не в состоянии сдвинуть ее с места. Я похлопал ее по спинке, слегка подвинул и лег рядом. У каждого из нас был свой багаж опыта. Я потерял женщину, которую любил больше жизни; Зосю подвел мужчина, а потом она потеряла ребенка, а Луна была брошена кем-то, кто, наверное, был для нее целым миром.
Я смотрел то на спящую Зосю, то на посапывающую рядом Луну и думал, возможно ли такое вообще – попытаться сшить наши разорванные в клочья сердца. И смогут ли наши раны настолько затянуться, что от них останутся только воспоминания.
В ту ночь я очень надеялся, что Вселенная начнет нам благоволить и что у истории, которую пишет нам судьба, будет счастливый конец. Но даже и при счастливом исходе на все нужно время. А тогда я еще не был готов к большим жизненным переменам. Потом были моменты, когда я очень жалел о своей неготовности менять жизнь.
Ведь жизнь устроена не так, что у нас на все есть время и что мы можем медлить с принятием важных решений. В жизни все так же, как с последней конфетой в конфетнице на столе у любимой бабушки. Если ты не отважишься первым схватить конфету, ее может забрать твой брат или противный кузен. А ты останешься ни с чем. И тогда ты должен только себе предъявлять претензии, что в нужный момент не воспользовался удобным случаем.
Часть третья
Марек
♥
Кто не может замереть на пороге мгновения, предав все прошлое забвению, кто не способен твердо стоять на одном месте, как богиня победы, не испытывая ни головокружения, ни страха, тот никогда не узнает, что такое счастье.
Фридрих Ницше. О пользе и вреде истории для жизни 24
Свой рассказ Шимон закончил утром. Сразу после того, как принес мне в постель горячую яичницу с беконом.
– Каждый из нас несет в себе какую-то тайну. Узнаёшь человека и уже думаешь, что вроде знаешь его до конца. И все же жизнь иногда преподносит такие сюрпризы.
– Большие, – подтвердил он. – И не обязательно положительные.
– Ты не скучаешь по своей работе? По клинике?
– До сих пор ностальгии вроде как не испытывал… Хотя сегодня мне снилось дежурство. Очень утомительное, но я видел радость в глазах всех тех женщин, которым я каким-то образом помог. И кажется, я впервые с тех пор почувствовал, что соскучился.
– А разве нельзя вернуться?
– Можно. Но это не может быть поспешным решением. Это серьезный шаг. В принципе, пора потихоньку возвращаться к живым.
– Вот ты возвращаешься к живым, а я совсем недавно сбежала от них. И, вероятно, пройдет еще много времени, прежде чем вернусь.
– Время все равно пройдет. Хочешь ты этого или нет. Нам решать, как его использовать. Только и исключительно нам.
* * *
Я не сумела правильно распорядиться временем в первые дни после потери ребенка. Я моталась из угла в угол. У меня было ощущение, что дом опустел. Каждую минуту я благодарила Руди, что он со мной. Он, кажется, почувствовал мое настроение, потому что садился ко мне на колени и требовал ласки. Потом он урчал, как маленький моторчик, вызывая мой восторг и нежность к нему, которая мне самой была так нужна.
Я постепенно приходила в себя. Однако до нормы было еще далеко. Я чувствовала себя виноватой перед Мареком – из-за того, что он ничего не знал. Мне хотелось позвонить ему и крикнуть в трубку, что он даже понятия не имеет, что я сейчас переживаю. Ведь он должен быть рядом и проходить все это со мной. Взять меня за руку, отвезти в больницу и обнять, когда я плачу. Ведь это был и его ребенок.
Конечно, я не позвонила. Я удалила его номер. Поэтому, когда он позвонил мне, я не знала, что это он. На дисплее появились какие-то цифры, которые у меня ни с чем не ассоциировались. Вообще-то, странно, что женщина не знает наизусть телефонный номер человека, который должен стать отцом ее ребенка.
– Зофья Краснопольская, слушаю.
– Привет, ты что так официально? – услышала я голос Марека.
– Привет.
Наступила тишина. Я не собиралась спрашивать, зачем он звонит.
– Как у тебя дела? – спросил он как ни в чем не бывало.
На короткое мгновение я задумалась, с чего начать. Может, с того, что я была беременна, а может, с того, что у меня случился выкидыш и Шимон отвез меня в больницу. Ах, тогда пришлось бы объяснять, кто он, этот Шимон. А может, с того, что пан Влодек решил, что покрашенная мной мебель ни на что не годится, и если бы я дала покрасить ее его двоюродному брату, конечно, было бы лучше. Но тогда пришлось бы объяснять, кто такой пан Влодек. А может быть, рассказать о пане Анджее и его курах? Совсем немного времени прошло, а у меня уже так много всего случилось.
– Всё в порядке, – ответила я ему тогда.
– Это хорошо, – обрадовался он. – Почему бы нам не встретиться?
– Встретиться?
– Да. Я буду в твоем районе через несколько дней. Можно навестить тебя? Или, может быть, у тебя уже прошло желание сидеть в отпуску?
– В каком отпуску? – спросила я.
– Ну, в твоем, где ты сейчас.
– Марек, это не отпуск.
– Понимаю. Если я не смогу приехать и мы не встретимся, тогда помни, что я жду тебя здесь, в Гданьске, когда твой бюллетень кончится. Возвращайся в любое время.
– А Патриция?
– Поговорим, когда увидимся, – сказал он, как будто было очевидно, что я хочу с ним встретиться.
* * *
После этого разговора мне стало не по себе. Не слишком задумываясь, я натянула легинсы, надела кроссовки. Я не знала, разрешено ли мне бегать, но решила, что на прогулку пойти могу. Ну и пошла быстрым шагом к лесу. Через несколько минут, шагая среди деревьев, я увидела березовый крест. Под ним лампадка и красная роза, довольно свежая, – видимо, кто-то положил ее туда совсем недавно. Я почувствовала беспокойство. Могила посреди леса и кто-то за ней ухаживает. Но самое главное – если это могила, то почему в лесу, а не на кладбище? Этого я не знала. Я решила, что при первой же возможности расспрошу пана Анджея.
* * *
Я продлила больничный еще на две недели. Выкидыш сорвал мои карьерные планы. Я не хотела возвращаться в Гданьск на работу. Однако надо было на что-то жить. Из того, что Марек рассказал мне, я поняла, что у него очень много заказов, и я была ему необходима. Я бы предпочла быть необходимой здесь.
