времени ритмичный стук шел снизу, словно молоточек судьи, выносящего приговор.
– Все было именно так, как я сказал, – четко и громко произносит он.
21
Соня распахивает дверь в квартиру и входит.
В машине они не сказали друг другу ни слова, но ясно, что если бы только она могла отправить Оливо к Флавио (но как, тот ведь живет с матерью), или в гостиницу (не положено, это все-таки несовершеннолетний), или в тот же приют (но сначала нужно предупредить директрису), то сейчас Оливо не стоял бы с ней на лестничной клетке в раздумье, входить или нет.
Соня Спирлари кидает сумку на диван и замечает отсутствие Оливо. Возвращается к двери:
– Заходи, пожалуйста! Два часа ночи, сил нет, пойдем спать! Мы – в свои кровати, а пятеро нацистов – в свои. Завтра утром поймем, как быть дальше, о’кей? Раз сказала тебе, что можешь доучиться эту неделю, – так и будет. Гектор приедет за тобой в воскресенье или понедельник. А сейчас давай не будем все усложнять.
Она направляется в кухню и исчезает там. Оливо переступает порог и закрывает входную дверь. У него нет с собой рюкзака. Должно быть, остался в фургоне микронацистов. Но больше всего его волнует, что нет у него и книги о Лигабуэ, которую дал ему профессор Сизмонда. Когда они с Флавио выходили из полицейского управления, он попросил зама Сони помочь ему вернуть книгу. Флавио пообещал сделать все возможное, но сейчас ее пока нет…
– Есть хочешь? – кричит Соня из кухни, изо всех сил стараясь сохранять нормальный тон.
– Нет, – тихо отвечает Оливо, зная, что она его не услышит, но вопрос не повторяется.
Оливо идет в ванную комнату, умывается, и ему нужно пописать наконец-то, после того как терпел несколько часов. Усаживается на унитаз, – с таких мелких поступков и начинается борьба с патриархатом, не знаю, понятно ли объясняю! – и, пока сидит, разглядывает ванну. Он не любит воду, но, когда в последние годы нужно было мыться, в его распоряжении, к счастью, всегда был душ. И к тому же Гектор говорит, что он единственный подросток, который, даже если не моется, всегда приятно пахнет мускатным или сосновым ароматом.
Дважды моет руки и выходит. Из кухни до него доносятся звуки: хлопает дверца холодильника, открывается пластиковый контейнер, ввинчивается штопор. Представляет, как Соня сидит на табуретке, перед ней скромные остатки сомнительного вида еды, даже не подогретые, и бутылка ее любимого белого вина. По сути, расследование пошло прахом, лучше не мешать ей грустить и утешаться, как обычно.
Оливо входит в комнату, снимает куртку и вешает ее на единственный стул возле письменного стола. Здесь, в пространстве, где он сейчас обитает, росла Манон, играла в куклы, училась, плохо, должно быть, плакала, мечтала и перед сном думала о каком-нибудь близком друге или подруге.
Оливо укладывается в кровать и закрывает глаза.
Размышляет, что у него-то нет подобного места. Об одиноком доме в лесу, где он прожил свои первые восемь лет – до той декабрьской ночи, – у него смутные воспоминания. Словно холодная вода в стальном багажнике ему преподнесла невиданный подарок, но одновременно забрала память о многих вещах и предметах, которые у него имелись прежде.
Он никогда больше не возвращался в ту долину и уж тем более в тот дом.
С юридической точки зрения, если его мать и отец умерли либо признаны таковыми, он единственный законный собственник дома. Так ему сказал Гектор, хотя до восемнадцати лет судья и будет управлять его имуществом в качестве опекуна, а вот потом, по идее, он уже сам сможет решить, продавать эти четыре стены или возвращаться туда жить (и чем заниматься?).
Он так и не узнал, куда делись сто сорок овец его отца. Скорее всего, их продали какой-нибудь семье из долины или просто отдали. Овца в среднем живет десять или двенадцать лет, значит те, что в то время были ягнятами, может, еще и живы. Оливо пытается вспомнить их глаза, припомнить, как блеяли малыши, когда звали мать, как беспокойно и довольно семенили, а также как отец брал одного из них на руки и, унося в сарай, говорил Оливо: «Попрощайся с ним и поблагодари, потому что он жертвует собой ради нас».
22
Слышен какой-то тихий звук, какой-то повторяющийся стук.
Оливо приоткрывает глаза: большой кварцевый циферблат на письменном столе светит тускло и показывает три пятнадцать.
Прислушивается. В квартире тихо. Соня, должно быть, пошла спать. Шум с автострады доносится редко и приглушен двойными стеклами. И все же вот он опять, этот стук. Идет из-за двери.
Оливо садится в кровати и смотрит на дверь, словно может увидеть сквозь нее.
Снова едва уловимый «тук-тук». Так ему послышалось или нет?
Встает, подходит к двери, берется за ручку, слегка нажимает на нее, но останавливается и прислушивается. За дверным полотном различает чье-то дыхание. И запах сигарет, кебаба и пива, смешанный с приятным запахом, который всегда исходит от нее, от ее кожи.
Приоткрывает дверь. Она заглядывает в щель. В коридоре хоть и темно, но две лиловые тени на ее веках словно подсвечивают лицо.
– Разбудила?
– Да.
– Прости, не могла уснуть. Я все думала.
– Но я уже на пятистах восьмидесяти девяти.
– Не важно. Говорить буду я. Или же просто помолчим. Пять минут.
Оливо думает, но не сказать, что ему очень хорошо думается, когда она в пяти метрах от него. И он отступает от двери, отпуская ручку. Пусть сама Манон и решает.
И она решает – осторожно открывает створку, чтобы войти. А затем закрывает за собой дверь.
– Идем в кровать, – говорит. – Если уснешь, обещаю, что будить не стану и уйду.
– Угу.
В темноте, прореженной лишь кварцевыми часами, Манон растягивается на кровати в джинсах и толстовке, только ноги голые. Укладывается у стены, положив голову на руку, согнутую в локте, и оставляя свободными примерно шестьдесят сантиметров. Для тощего Оливо этого более чем достаточно. И хотя плечи его по-мальчишески худые, но уже широкие, как у мужчины, каким он скоро будет.
Теперь они лежат близко, ближе, чем в прошлый раз в этой же самой постели.
– Ты просто взбесил мою мать. Что такое?
Оливо молчит. Из-за нее он уже превысил однажды свой лимит в шестьсот слов. И в следующие дни было адски трудно возместить эти перерасходованные шестьсот девяносто два слова. Он распределил их на два дня, так что в один пришлось обходиться двумястами пятьюдесятью тремя словами, а в другой – двумястами
