В последующие вечера она уже не выходила из дому. Вечером в воскресенье миссис Басс ушла в гости и девушки, пользуясь случаем, впустили в общую комнату коробейника. Эммелина держалась в стороне и делала вид, что внимательно читает Библию, в то время как существо странного вида, больше походившее на старуху в мужской одежде, открыло напоказ коробку с лентами. Еще один торговец принес лоток с мелочами – гребни, несколько брошей, образчики тесьмы и кружев. Третий – сгорбленный, с бельмом на глазу – явился с подносом, полным сластей. Торговцы сластями больше всего злили миссис Басс, которая говорила, что ее девочки едят до отвала и им не нужно, чтоб в них пихали всякую дрянь. Ее неодобрение делало сласти еще более желанными, и теперь все оживленно пересмеивались, а несколько девушек уже окружили поднос, решая, чем же им полакомиться. Хильда сидела в углу и читала с выражением некоторого недовольства на лице, Мейми и Дови присоединились к весело смеющимся вокруг подноса девушкам, а старик-торговец, оказавшись в толпе, уже озирался в поисках путей к отступлению. Медленно продвигаясь к двери, он молча предлагал товар сидевшим неподалеку девушкам. И когда проходил мимо Эммелины, Мейми, презрительно посмотрев в ее сторону, бросила:
– Ей предлагать не трудитесь – ей даже на шляпку приличную денег жалко!
Эммелина окаменела. Да и все поразились жестокости Мейми. Но Эммелина не сумела это понять. Почувствовав сомкнувшиеся на себе взгляды, она ринулась прочь из комнаты, сорвала шаль с крючка, на мгновение замешкалась – убедиться, что впопыхах не схватила чужую, и, распахнув дверь, выбежала на улицу. Кто-то выкрикнул вслед ее имя; она услышала, но не могла уже остановиться. Возвращение было немыслимо. Убежать, спрятаться, никогда больше не переступать порога пансиона миссис Басс – вот единственное, чего ей хотелось.
Стоял сырой, пронизывающе холодный вечер. В последнее время Эммелина даже и днем не снимала ночную рубашку, носила ее под платьем, так как одна шаль не грела, даже когда она поспешно шла на фабрику или обратно. А теперь ветер с какой-то злой насмешкой пробирался сквозь все слои тканей. Улицы покрылись недавно выпавшим снегом. В конце квартала, по соседству с фабрикой, несколько девушек со смехом играли в снежки, пригибаясь, прятались за оградой, визжали от радости, когда попадание было метким. Эммелине и в голову не приходило, что она тоже могла бы к ним присоединиться, что никакого приглашения не требуется, что это вовсе не постоянная, тесно сплоченная компания живущих вместе пансионерок, а просто девушки, случайно оказавшиеся вместе, потому что им хочется что-то затеять, грызет немного тоска по дому, а избыток сил не позволяет сидеть взаперти даже и после целого дня работы на фабрике. Теперь, после жестоко оскорбившей ее издевки Мейми, она особенно остро ощущала неодолимый барьер между собою и другими. Ей трудно было даже пройти рядом с играющими в снежки девушками, и она невольно свернула в другую сторону, к Мерримак-стрит, а потом так и продолжала идти – к Потакетским водопадам.
Что бы такое сделать, чтобы не возвращаться к миссис Басс? Может, устроиться в другую корпорацию и никогда больше не видеться с Мейми и всеми ее подругами? Элиза скорее всего по-прежнему в Лоуэлле, но никто ничего о ней не знает ни в пансионе миссис Басс, ни на фабрике. Эммелина немного приободрилась, обретя слабую надежду справиться со своим горем. Но как только она начала обдумывать конкретные способы действий, сразу же стало понятно, что вся затея немыслима, потому что, осуществив ее, она потеряет единственного человека, дающего ей утешение и силы, – мистера Магвайра. Если она перестанет работать под его началом, негде будет с ним видеться; мечтать, что ее могут вдруг пригласить к нему в дом, и вовсе нечего, а ведь именно ожидание встречи с ним (пусть даже кто-то назвал бы это ребячеством) помогало каждое утро вставать и идти на фабрику.
Как раз в этот день сидящие рядом с ней в церкви две девушки обсуждали какую-то третью, уволенную из корпорации «Бутт» «за то, что пялилась из окна». А вот у них в ткацкой мистер Магвайр сам готов был позвать иногда к окну какую-нибудь из девушек, а то и всех вместе, и показать, как резко переменилась погода или же как причудлива форма плывущих по небу облаков.
Мистер Магвайр был единственным, от кого она каждый день – непременно – слышала доброе слово. Что касается остальных, то они (кроме Мейми) даже неплохо к ней относились, но, исчезни она из пансиона, никто этого и не заметит. А ведь дома, в Файетте, она была так нужна: мама просто подумать не могла обойтись без нее.
Эммелина уже почти не бежала; свернула на Потакет-стрит – там был мост через реку, а за ним водопады. Набившийся в башмаки снег растаял, пальцы закоченели, юбка заскорузла, а шаль совсем не спасала от ветра; казалось, ее можно попросту выбросить, а холоднее не станет. Если бы Лоуэлл мог предложить ей хоть что-то другое, она не шла бы теперь к водопадам. Но в этот час даже церкви были закрыты.
Какой-то мужчина стоял на мосту, спиной к ней, лицом к водопадам. У нее мелькнула мысль, что это мистер Магвайр, но она тут же подумала: наверно, ей это кажется, оттого что уж очень сильно желание, чтобы это и в самом деле был он.
Однако, подойдя поближе, она разглядела, что это действительно мистер Магвайр. На нем белел какой-то странный, грубой вязки свитер, куртка держалась на одном плече, как будто ему было слишком жарко и не хотелось надевать ее как следует. Эммелина с трудом удержалась, чтобы не кинуться к нему. Повернувшись, он начал спускаться с моста к дороге, но было как-то неясно, видит ли он ее. Если она продолжит свой путь, они непременно столкнутся, разве что он свернет к дому. Ее всю затрясло от холода и от страха, что именно так и случится. Глядя не отрываясь на заснеженную дорогу, ложившуюся ей под промерзшие мокрые ноги, она молилась, чтобы он не свернул. А когда снова подняла глаза, он стоял в двух шагах и смотрел на нее.
– Здравствуйте, мистер Магвайр! – пролепетала она.
– А, это вы, Эммелина!
Она ничего не ответила.
– Как вы здесь оказались?
– Просто гуляю.
Он засмеялся:
– А, ну конечно, вы просто гуляете. Но к тому же и мерзнете, как я вижу.
Теперь, когда она остановилась, дрожь стала пробирать еще сильнее, разве что зубы не стучали. Он укутал ее своей курткой, и она молча ответила благодарным взглядом. Но выражение его лица внезапно переменилось; казалось, он вдруг увидел в ее чертах что-то совершенно непереносимое.
– Почему вы не купите себе одежду потеплее? – спросил он, и голос прозвучал так резко, так непривычно, что, будь глаза у нее закрыты, она ни за что не узнала бы, кто это говорит.
