Яр, и оттого сердце почему-то мгновенно стиснула боль.
Вскоре после «отставки» Живого в барак назначили нового смотрящего – тоже не из их хаты. Этот к Яру не подходил даже близко. Строил авторитет какими-то своими путями – распространял алкоголь и наркоту – но это к Яру не имело уже никакого отношения. Ему никто ничего не предлагал, и только мама после случая с Живым стал требовать долю с посылок в общак. На то, что посылки он получает неизвестно где и как, культурно закрывали глаза.
Яр стоял, прислонившись спиной к стене барака, и рассматривал очередную порцию фотографий, когда поднял взгляд на полосу зелёной травы в просвете между домами, но вместо полосы травы увидел нескольких мужчин – арестанта в новеньком тулупе и троих конвойных.
Яр замер, решив, что у него начинается психоз на почве навязчивых мыслей об одном-единственном человеке, потом зажмурился и снова широко раскрыл глаза.
Журавлёв никуда не делся. Он шёл, слегка, но без особой грубости, подгоняемый конвоирами, и с каждым шагом оказывался к Яру всё ближе.
Журавлёв постарел. Щёки его обрюзгли вконец, а на лбу залегли глубокие морщины.
Яр, сминая фотографии, сжал кулаки. Прищурился. Отвести взгляда от новичка он не мог.
Журавлёв тоже смотрел на него.
Яр почувствовал, что ещё секунда – и, наплевав на конвойных, он бросится вперёд, вцепится в обрюзгшую шею и свернёт её к чёрту.
Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, качнул головой, будто отговаривая себя, и, развернувшись, не глядя завернул в барак.
В тот день Яр много курил. Если бы он оставался смотрящим, то нашёл бы способ выяснить, какого чёрта здесь делает Журавлёв, но теперь ни с кем, кроме Севы и, пожалуй что, мамы, он не мог поговорить. Первый ничего не знал и не мог знать, а второй Яра откровенно недолюбливал и влез в случившуюся свару из каких-то своих собственных интересов.
Яр всё бродил по двору до самого отбоя и думал о предупреждении Лысого – ещё один косяк тот не собирался прощать. А Яр как никогда сейчас хотел жить. Цветущий за периметром июнь ни в коем разе не способствовал мыслям о суициде, и тем более не способствовали им лежащие под шконкой журналы, фотографии, книги. Несмотря на то, что Яна так и не приехала, Яр в эти дни как никогда был полон решимости увидеться с ней ещё раз, хотя бы чтобы всё прояснить. Сказать то, что раньше так и не сказал. Пусть даже через пять лет – за этот срок были шансы заработать на УДО. Нужно было просто ни во что не лезть. Яр убеждал себя в этом ещё три дня.
Но там, на втором этаже барака, обосновался Журавлёв…
Два десятка заключённых из комнат, некогда занимаемых Богатырёвым, снова вытурили, освобождая место под нового владельца.
Все шконки в хате Яра теперь были заняты, даже те, что стояли в петушином углу. Он пока оставался на своей, но чувствовал, что ещё немного – и ему придётся перебраться под неё.
Журавлёв из своих «апартаментов» почти не выходил.
Ещё через пару дней Яру, работавшему на мебельном производстве, передали заказ на набор мебели, неподпадавшей под серийный образец.
Яр даже не стал спрашивать зачем. Такие вещи обычно делались для своих – для родственников и друзей начальства или под переданный уже им особый заказ. Сейчас этот заказ сделал Журавлёв.
Яр равномерно, почти в гипнотическом трансе, двигал рубанком по древесине и представлял, как сдавливает горло Журавлёва руками, как из свёрнутой шеи вытекает густая красная кровь.
Ещё через пару дней, когда он стоял и курил за бараком, обзор ему закрыла человеческая тень.
Яр поднял глаза. Перед ним стоял Журавлёв.
– Ну чё, петушок, я всё ждал, когда ты скажешь «привет».
Яр поджал губы, сдерживая плевок, а затем произнёс:
– Привет.
Он внимательно смотрел в серые, внезапно показавшиеся ему до боли знакомыми глаза.
На какое-то время оба замолкли, разглядывая друг друга, а затем Журавлёв произнёс:
– Дорого ты мне вышел, урод.
Яр молчал, не желая отвечать. Проще было ударить в ответ, но для Журавлёва это было бы слишком легко. Яр не сомневался, что тот купит себе защиту, и никто не сделает его петухом. А просто врезать по морде за всё, что Журавлёв ему задолжал – было бы слишком мало и слишком легко.
Яр смотрел на него так долго, что внезапно для себя самого ему захотелось спросить: «Нахрена это всё?» Вспомнить те времена, когда они ещё были друзьями, было уже невыносимо трудно, они казались сказкой, забытым сном. Но на секунду Яру всё-таки захотелось понять, что Журавлёв имел против него и, будто угадав невысказанный вопрос – а может, накрытый таким же внезапным приступом ностальгии – Журавлёв произнёс вдруг:
– Я тебя как друга любил, Толкунов.
Журавлёв облизнул губы.
– К семье подпустил… Какое же ты дерьмо.
Яр сжал кулак, справляясь с новым приливом злости, но только произнёс:
– И из-за этого всё? Из-за того, что я поцеловал Яну десять лет назад? Какой же ты идиот…
– Из-за… – Журавлёв тоже сжал кулак, но тут же заставил себя успокоиться. – Я дочь из-за тебя потерял, урод. Была – и нету. Всё. Даже этот грёбаный компромат… Даже депутатское кресло… Это всё дерьмо. Ты никогда не поймёшь, что у меня отобрал. Лучше бы она сразу сдохла.
Яр покачал головой.
– Лучше бы Якутский убил её…
Лицо Журавлёва приобрело такое выражение, как будто сейчас он произведёт плевок, но не произошло ничего – он только отвернулся и двинулся прочь, напоследок бросив через плечо:
– Ты ещё ответишь за всё.
Яр проводил его взглядом. Злость, кипевшая в нём всё прошедшее время, куда-то исчезла. Ему не было жаль Журавлёва, как не было жаль за всю свою жизнь никого. Он внезапно просто и ясно осознал, что всё равно Журавлёва убьёт. Даже если тот перед этим убьёт его.
Яр обдумывал эту мысль ещё несколько дней. Второй этаж снова заперли, и около него всё время дежурила охрана. Сам Журавлёв почти не выходил – брезговал, видимо, общаться с братвой.
Яр же не просто хотел его убить. Он хотел чего-то особенного, наподобие того, что делали с провинившимися в бытность его главарём ОПГ. Он хотел Журавлёва четвертовать и бросить подыхать.
У него уже начинал складываться план, связанный с душем и редкой тут, но иногда всё же очень горячей водой, когда к нему самому вечером, так же за бараками, подошёл Живой.
– Чё, ещё живой? – усмехнулся тот.
Яр
