– В детстве, когда я ее слушал, мне страшно хотелось узнать, что же такое находится там, к югу от границы.
– Мне тоже, – сказала Симамото. – Знаешь, как меня разочаровало, когда я выросла и прочитала слова песни по-английски. Оказалось, он просто о Мексике поет. А я думала, там что-то такое...
– Какое?
Симамото провела рукой по волосам, собирая их на затылке.
– Не знаю. Что-то очень красивое, большое, мягкое.
– Что-то очень красивое, большое, мягкое, – повторил я. – Съедобное?
Она расхохоталась, блеснув белыми зубками:
– Вряд ли.
– Ну, а потрогать-то можно хотя бы?
– Может быть.
– Опять может быть!
–Что ж поделаешь, раз в мире так много неопределенности, – ответила Симамото.
Я протянул руку к спинке дивана и дотронулся до ее пальцев. Я так давно не прикасался к ней – с того самого дня, когда мы улетали в Ханэду из аэропорта Комацу. Ощутив мое прикосновение, она подняла на меня глаза и тут же опустила.
– К югу от границы, на запад от солнца, – проговорила Симамото.
– А на запад от солнца – там что?
– Есть места. Ты слыхал о такой болезни – сибирская горячка?
– Не приходилось.
– Я когда-то о ней читала. Давно. Еще в школе, классе в восьмом-девятом. Не помню только, что за книжка... В общем, ею болеют в Сибири крестьяне. Представь: вот ты крестьянин, живешь один-одинешенек в этой дикой Сибири и каждый день на своем поле горбатишься. Вокруг – никого, насколько глаз хватает. Куда ни глянь, везде горизонт – на севере, на востоке, на юге, на западе. И больше ничего. Утром солнце на востоке взойдет – отправляешься в поле; подойдет к зениту – значит, перерыв, время обедать; сядет на западе – возвращаешься домой и спать ложишься.
– Да, не то что бар держать на Аояма.
– Да уж, – улыбнулась Симамото и чуть наклонила голову. – Совсем не то. И так каждый день, из года в год, из года в год.
– Но зимой в Сибири на полях не работают.
– Зимой, конечно, отдыхают, – согласилась она. – Зимой дома сидят, там тоже работы хватает. А приходит весна – опять в поле. Вот и представь, что ты такой крестьянин.
– Представил.
– И приходит день, и что-то в тебе умирает.
– Умирает? Что ты имеешь в виду?
– Не знаю, – покачала головой Симамото. – Что-то такое... Каждый день ты видишь, как на востоке поднимается солнце, как проходит свой путь по небу и уходит на западе за горизонт, и что-то в тебе рвется. Умирает. Ты бросаешь плуг и тупо устремляешься на запад. На запад от солнца. Бредешь день за днем как одержимый – не ешь, не пьешь, пока не упадешь замертво. Это и есть сибирская горячка – hysteria siberiana.
Я вообразил лежащего на земле мертвого сибирского крестьянина и поинтересовался:
– Но что там, к западу от солнца? Симамото опять покачала головой.
– Я не знаю. Может, ничего. А может, и есть что-то.Во всяком случае – не то, что к югу от границы.
Нат Кинг Коул запел «Вообрази», и Симамото, как раньше, стала тихонько напевать:
Пуритэн ню'а хапи бэн ню'а бру
Итизн бэри ха'то ду
– Знаешь, – заговорил я, – когда ты куда-то пропала в последний раз, я столько о тебе думал. Почти полгода, каждый день, с утра до вечера. Пробовал заставить себя не думать, но ничего не вышло. И вот что я решил. Не хочу, чтобы ты опять уходила. Я не могу без тебя и не собираюсь снова тебя терять. Не хочу больше слышать: «какое-то время», «может быть»... Ты говоришь: какое-то время мы не сможем видеться, – и куда-то исчезаешь. И никому не известно, когда же ты вернешься. Никаких гарантий. Ты вообще можешь не вернуться, и что? Дальше жить без тебя? Я не выдержу. Без тебя все теряет всякий смысл.
Симамото молча смотрела на меня с все той же легкой, спокойной улыбкой, на которую не могло повлиять ничто. Но понять, что творится в ее душе, было невозможно. Бог знает, что скрывалось за этой улыбкой. Перед ней я на какое-то мгновение словно лишился способности чувствовать, лишился всех ощущений и эмоций. Перестал понимать, кто я такой и где я. И все-таки слова, которые надо было сказать, нашлись:
– Я тебя люблю. Правда. Так у меня ни с кем не было. Это что-то особенное, такого больше никогда не будет. Я уже столько раз тебя терял. Хватит. Я не должен был тебя отпускать. За эти месяцы я окончательно понял: я люблю тебя, не могу без тебя жить и не хочу, чтобы ты уходила.
Выслушав мою тираду, Симамото закрыла глаза. Наступила пауза. В печке горел огонь, Нат Кинг Коул пел свои старые песни. «Хорошо бы еще что-то сказать», – подумал я, но больше в голову ничего не приходило.
– Выслушай меня, Хадзимэ, – наконец заговорила Симамото. – Внимательно выслушай – это очень важно. Я уже тебе как-то говорила: серединка на половинку – такая жизнь не по мне. Ты можешь получить все или ничего. Вот главный принцип. Если же ты не против, чтобы все оставалось как есть, пусть остается. Сколько это продлится – не знаю; постараюсь, чтобы подольше. Когда я смогу, мы будем встречаться, но если нет – значит, нет. Я не буду являться по твоему зову, когда тебе захочется. Пойми. А если тебя это не устраивает и ты не хочешь, чтобы я опять ушла, бери меня всю, целиком, так сказать, со всем наследством. Но тогда и ты нужен мне весь, целиком. Понимаешь, что это значит?
– Понимаю, – сказал я.
– И все же хочешь, чтобы мы были вместе?
– Это уже решено. Я все время думал об этом, пока тебя не было. И решил.
– Погоди, а жена как же? Дочки? Ведь ты их любишь, они тебе очень дороги.
– Конечно, люблю. Очень. И забочусь о них. Ты права. И все-таки чего-то не хватает. Есть семья, работа. Все замечательно, грех жаловаться. Можно подумать, что я счастлив. Но чего-то недостает. Я это понял год назад, когда снова тебя увидел. Что мне еще нужно в жизни? Откуда этот вечный голод и жажда, которые ни жена, ни дети утолить не способны. В целом мире только один человек может такое сделать. Ты. Только с тобой я могу насытить свой голод. Теперь я понял, какой голод, какую жажду терпел все эти годы. И обратно мне хода нет.
Симамото обвила меня руками и прильнула, положив голову на мое плечо. Она прижималась ко мне тепло и нежно.
– Я тоже тебя люблю, Хадзимэ. И всю жизнь только тебя любила. Ты не представляешь, как я люблю тебя. Я всегда о тебе думала – даже когда была с другим. Вот почему я не хотела, чтобы мы снова встретились. Чувствовала – не выдержу. Но не видеть тебя тоже было невозможно. Сначала мне просто хотелось тебя увидеть и все. Я думала этим ограничиться, но когда увидела, не могла не заговорить. – Ее голова по-прежнему лежала у меня на плече. – Я мечтала, чтобы ты меня обнял, еще когда мне было двенадцать. А ты не знал?
– Не знал, – признался я.
– И как же я хотела сидеть так с тобой, обнявшись, без одежды. Тебе, наверное, такое и в голову не приходило?
Я крепче прижал ее к себе и поцеловал. Симамото закрыла глаза и замерла. Наши языки сплелись, я ощущал под ее грудью удары сердца – страстные и теплые. Зажмурившись, представил, как в ее жилах бьется алая кровь. Гладил ее мягкие волосы, вдыхая их аромат, а она требовательно водила руками по моей спине. Пластинка кончилась, проигрыватель отключился и рычаг звукоснимателя автоматически вернулся на место. И снова лишь шум дождя наполнял комнату. Симамото открыла глаза и прошептала:
– Мы все правильно делаем, Хадзимэ? Я действительно тебе нужна? Ты в самом деле собираешься из-за меня все бросить?
– Да, я так решил, – кивнул я.
– Но если бы мы не встретились, ты жил бы спокойно – никаких хлопот, никаких сомнений. Разве нет?
– Может, и так. Но мы встретились, и обратного пути уже нет. Помнишь, ты как-то сказала: что было, того не вернешь. Только вперед. Что будет – то будет. Главное, что мы вместе. Вдвоем начнем все заново.
– Сними одежду, я хочу на тебя посмотреть, – попросила она.
– Ты что, хочешь, чтобы я разделся?
– Угу. Сними с себя все. А я посмотрю. Ты не против?
– Нет, почему же. Если ты так хочешь... – Я начал раздеваться перед печкой – снял куртку, тенниску, джинсы, майку, трусы. Она попросила меня встать голышом на колени. От охватившего меня возбуждения я весь напрягся, отвердел и в смущении стоял перед ней. Чуть отстранившись, Симамото рассматривала меня, а сама даже жакета не сняла.
