с эмалью. С чего бы? Увязывается ли это с кражей у Школьниковых?
Филиппов высказал свою точку зрения.
– Знаете, что мне пришло в голову? Похоже, он хочет приобрести ценности, но боится переплатить. Вот и задавал вопросы.
– А может, продать? – спросил Арсентьев. Он вычертил на листе бумаги замысловатую фигуру и стал четкими, косыми линиями ее заштриховывать.
– Вечернее время он выбрал не случайно. В такой час люди торопятся домой или в другие магазины, – продолжал Филиппов. – Его интерес к современной огранке камней – существенная деталь…
– Вот, вот! Можно сделать общий вывод – неизвестный в камнях не ориентируется вовсе и явно таится. Если вещь своя или вещь для себя – логичнее проконсультироваться у опытных товароведов. Допустим, на Калининском проспекте, а не ехать в магазин, который на отшибе. Чего прятаться? – Арсентьев говорил отрывисто, сопровождая слова короткими взмахами ладони. На какое–то мгновение он замолчал.
– Разрешите? – воспользовавшись паузой, спросил Филиппов.
– Подожди, – остановил его Арсентьев. – Знаешь, а я с тобой согласен. Он ведь покупатель ценностей. Притом случайный. Это наиболее вероятный вариант. Любители старины, люди сведущие, знают, что якутские алмазы открыты сравнительно недавно, знакомы и с характеристикой огранки. А мужчина этот – знаток в камнях так себе.
Арсентьев встал. Сразу же поднялся и Филиппов.
– Похоже, вырисовывается новая версия по краже у Школьниковых, – быстро сказал Филиппов.
– Не исключено! Здесь есть над чем пошевелить мозгами.
Но в ней одно уязвимое место… Хотя… – Арсентьев надолго задумался. – Надо попытаться установить личность твоего незнакомца, – словно отметая сомнения, проговорил он.
– Само собой. Дело стоит этого. Я готов на любую черновую работу. Только в громадном городе его искать как иголку в сене… Что я должен делать?
Арсентьев усмехнулся.
– Что и всегда – искать. А насчет иголки – не скромничай. Ты у нас самый мудрый. У тебя способность конкретно мыслить. Вот и мысли. Розыск не усложняй. Раз есть покупатель, должен быть и продавец. А он, по версии, вор. Кражу у Школьниковых совершили не тени, а люди. Поразмысли над ее способом. Он о многом говорит. И кто совершил, и как совершил… А это уже половина успеха.
– И даже кто? – усмехнулся Филиппов.
– И даже кто! – с серьезным видом ответил Арсентьев. – Такую кражу случайный человек не совершит, а опытных преступников не так уж много. Не всякий на квартирные кражи способен. Ты же не пойдешь к кондитеру пальто шить или простуду лечить? На это другие люди есть, которые с этим делом справятся. Понял?
– Понял, – бодро ответил Филиппов. Глаза его смотрели лукаво. – Работы вроде на час осталось!
Арсентьев иронии не принял.
– Поезжай–ка в МУР и запроси, кто значится там из воров по такому способу краж. С этого начни.
– Все?
– Нет, не все. Заодно заскочи к Филаретову. Он работает по такой же краже, что и мы!
Оставшись один, Арсентьев вооружился ручкой и стал быстро набрасывать план неотложных мероприятий, которые необходимы были для раскрытия кражи. Это была сложная, напряженная работа. Он писал скупые профессиональные фразы, вдумчиво вкладывал в их смысл самое основное. Количество версий не расширял, сосредоточивал внимание на наиболее важных. Предусмотрел и полученную от Филаретова с час назад информацию о краже у Архипова.
Сегодня этот план придется обсуждать у руководства.
Начальство серьезно относилось к таким документам. Они обеспечивали активный поиск, а подписи – уверенность в точном выполнении намеченных мероприятий. Вошла секретарь с папкой.
– Сегодняшняя почта, – пояснила она. Арсентьев взял папку и подержал ее на весу.
– Ну и ну! – недовольным тоном проговорил он. – Самая настоящая бюрократия.
Наскоро полистав документы, успокоился. Большую их часть составляли ответы на его собственные запросы, в которых он заметил часто повторяющуюся фразу: «Учитывая важность проводимых мероприятий, прошу вас срочно исполнить…» Фраза эта была и на письмах, имеющих второстепенное значение.
– И я хорош тоже. Бумажками возмущаюсь, а сам настоящий бюрократ. Вот до чего доводит инерция привычки, – ответил он и нахмурился. Еще раз, теперь уже внимательно, перелистал почту: протоколы опросов, выписки из актов экспертиз, справки, характеристики… Быстро расписав оперативникам поступившие материалы, Арсентьев принялся читать заявления. К ним он относился с особым вниманием. Это не жалобы, в которых звучат резкие, обидные фразы: «Я буду вынужден обратиться в вышестоящие инстанции… Я не думал, что ваши сотрудники окажутся бессильными… Прошло пять дней, а преступники не пойманы…» В таких жалобах чувствуется образованность авторов, но редко встречается справедливость. Это, наверное, оттого, подумал Арсентьев, что, когда вопросы касаются личных интересов, чувство справедливости к другим людям забывается.
Борщева взяли на стоянке такси, когда он укладывал чемодан в багажник. Поначалу он растерялся, но уже в машине обрел душевное равновесие и в отделении милиции вел себя спокойно.
Казаков, закрыв дверь, с озабоченным видом подошел к своему рабочему столу.
– Присаживайтесь.
– Я уже насиделся, – ответил Борщев, играя желваками, и шагнул к столу, стоявшему поодаль.
– Не туда. Ближе!
Борщев пересел и, сохраняя невозмутимость, выдержал строгий взгляд Казакова. Он думал о том, говорить ему о порезе сразу или ждать вопросов оперативника. Конечно, в теперешнем положении было бы лучше рассказать самому, но шевельнулась привычная мысль: отрицая вину, можно попытаться покрутить капитану голову. Еще неизвестно, что знают о нем в милиции.
– Ну что, Борщев? Наберетесь духу и все расскажете или вопросы задавать? – спросил Казаков, угадав его состояние.
Борщев, оценив все «за» и «против», сверкнул своими ослепительными зубами:
– Вообще–то нашему брату всегда лучше вопросы, но я отрекаться не стану. Признаюсь! – и поднял шутливо руки. – Только зачтите как явку с повинной. Может, условное выколочу.
Казаков смотрел сердито.
– Об условном можно мечтать. Вам срок маячит, – прямо сказал он. – А вот правда всегда для вашей пользы: убытка нет, а выгода точная. Судом зачтется…
– Хорошее утешение! Лучше некуда.
– Зато верное.
Борщев, в сущности, и сам знал, что шансов у него выкрутиться из дела никаких нет, что срок ему будет. Поэтому решил не разыгрывать спектакль. Сказал легко:
– Смехота! Интересно, как это я оперу первый раз в жизни буду правду говорить.
– Рассказывайте, не стесняйтесь. Курите?
– Нет.
– Чего же?
– Жить дольше хочу.
– Ну–ну…
Борщев заговорил о своей нескладной жизни, потрепанных нервах. Выжав из глаз скупые слезы, вспомнил о сыне и жене, которая четыре года верно ждала его с последнего срока. Ругнул потерпевшего и обвинил его в несправедливости…
– В чем же не прав он? – спросил Казаков. Борщев оживленно произнес:
– Он мне по воле четвертную был должен. Стал спрашивать, а он с кулаками. Я защищался… Чего удивляетесь? – спросил уже нервно.
– Выходит, он с кулаками, а вы с ножом? –
