этот до смешного лощеный человечек с визгливым голосом и взглядом гипнотизера на доминиканцев — бедного и богатого, культурного и невежественного, друга и врага, — так что тот вдруг застывал недвижно, лишенный воли, единственный зритель мерзкого фарса, слушал его выдумки, его вранье, не способный превратить в действие свое намерение кинуться на него и прекратить наконец бесовской шабаш, каким обернулась жизнь страны.
— А в доказательство того, что режим считает семью де-ла-Маса верной ему, сегодня утром тебе в концессию отдано строительство дороги на участке Сантьяго-Пуэрто-Плата.
Он снова помолчал, кончиком языка облизнул губы и завершил фразой, означавшей, что аудиенция окончена:
— Таким образом, ты сможешь помочь вдове Октавио. Бедняжке Альтаграсии придется столкнуться с трудностями. Обними ее от моего имени и родителей — тоже.
Из дворца Антонио вышел одурманенный, как будто пил ночь напролет. Он ли это? Своими ушами слушал то, что говорил этот мерзавец? И принял от Трухильо не только объяснения, но и выгодное дельце, чечевичную похлебку, чтобы, набив себе карманы, легче проглотить горькую беду и стать его сообщником — вот именно, сообщником — в убийстве Тавито? Почему он не отважился даже сказать ему прямо в лицо то, что прекрасно знает: Тавито убит и брошен к порогу дома по его приказу, как до того — Мэрфи, и он самолично выдумал этот фарс с гомосексуализмом и угрызениями совести.
В то утро, вместо того, чтобы возвратиться в Моку, Антонио, сам не зная как, оказался в пользовавшемся дурной славой кабаре «Красный фонарик» на углу улиц Висенте Нобле и Бараона, хозяин которого Психоватый Фриас проводил танцевальные конкурсы. Антонио сидел, тяжело напивался ромом, погруженный в свои думы, слыша словно издалека меренги («Сан-Антонио», «Всей душою», «Хуанита Морель», «Простая девчонка» и другие), а потом вдруг ни с того ни с сего набросился на музыканта из оркестрика, который маракой взбадривал публику. Хмель застлал ему мишень, он молотил кулаками воздух, а потом рухнул наземь и уже не мог подняться.
А когда через день он, осунувшийся, в изодранной одежде, появился в Моке, в отчем доме, его отец дон Висенте, брат Эрнесто, мать и жена Аида посмотрели на него с ужасом. Заговорила жена, дрожащим голосом:
— Со всех сторон только и разговоров, что Трухильо заткнул тебе рот — отдал дорогу из Сантьяго в Пуэрто-Плата. Нам звонили несчетно.
Антонио помнит, как поразился он, что Аида оскорбила его в присутствии родителей и Эрнесто. Она всегда была образцовой доминиканской женой, молчаливой и услужливой, терпеливо страдая, сносила его пьяные загулы, любовные похождения, брань, и даже когда он возвращался, проведя ночь вне дома, встречала его ласково, подбадривала и с готовностью принимала все его объяснения, если он снисходил до них, а утешение от жизненных неприятностей и невзгод находила в исповедях, молитвах и воскресных мессах.
Я не мог позволить себе геройства, чтобы меня просто убили, — сказал он, рухнув в старую качалку, в которой дон Висенте обычно клевал носом в послеобеденную сиесту. — Я сделал вид, что верю его объяснениям, что позволяю меня купить.
Вековая усталость навалилась на него; он говорил, а глаза жены, Эрнесто и родителей жгли его совесть.
— Что я мог поделать? Не думай обо мне плохо, папа. Я поклялся отомстить за Тавито. И я отомщу, мама. Тебе никогда больше не будет стыдно за меня, Аида. Клянусь тебе. Клянусь еще раз.
С минуты на минуту эта клятва исполнится. Через десять минут, а может, и через минуту покажется «Шевроле», в котором старый лис каждую неделю ездит в Дом Каобы в Сан-Кристобале, и в соответствии с тщательно разработанным планом убийца Галиндеса, Мэрфи, Тавито, сестер Мирабаль, тысяч доминиканцев упадет, изрешеченный пулями еще одной своей жертвы — Антонио де-ла-Масы, которого Трухильо тоже убил, только более медленно, более извращенно, чем тех, кого он застрелил, забил дубинками или выбросил акулам. Его он убивал по частям, сперва убил его достоинство, честь, потом — уважение к самому себе, радость жизни, надежды и желания, превратив его в мешок с костями, который уже столько лет разъедает совесть, пока не сожрет окончательно.
— Выйду-ка, разомну ноги, — услыхал он голос Сальвадора Эстрельи Садкалы. — Сводит от долгого сидения.
Он видел, как Турок вылез из машины, прошелся вдоль шоссе. А Сальвадор тоже нервничает, как я? Наверняка. И Тони Имберт, и Амадито. А там, дальше — и Фифи Пасториса, Уаскар Техеда и Педро Ливио Седеньо. Все терзаются: а вдруг что-то или кто-то помешает Козлу прибыть на свидание? Но у него с Трухильо счеты особые. Никому из шестерых его товарищей, ни из десятков других, которые, как Хуан Томас Диас, были в заговоре, не причинил он такого зла, какое причинил Антонио де-ла-Масе. Он глянул в окно: Турок энергично разминал ноги. И разглядел: в руке у Сальвадора — револьвер. Вот он вернулся и снова занял свое место в машине, на заднем сиденье, рядом с Амадито.
— Ну что ж, если не приедет, пойдем в «Пони», выпьем холодного пивка, — услыхал он его огорченный голос,
После той ссоры они с Сальвадором несколько месяцев не встречались. Бывали на одних и тех же собраниях, но не здоровались. Этот разрыв еще больше усилил его душевную смуту. Когда заговор шел уже полным ходом, Антонио собрался с духом, явился в дом № 21 на Махатма Ганди и вошел в залу, где находился Сальвадор.
— Нет смысла распылять силы, — сказал он вместо приветствия. — Твой план убить Козла — ребячество. Вам с Имбертом надо присоединиться к нам. У нас закручено крепко, не сорвется.
Сальвадор молча смотрел ему в глаза. Не выказал враждебности и не вышвырнул из своего дома.
— Меня поддерживают гринго, — объяснил Антонио, понизив голос. — Я уже два месяца обговариваю детали с посольством. Хуан Томас Диас тоже разговаривал с людьми консула Диборна. Они дадут нам оружие и взрывчатку. В деле и некоторые военачальники. Вы с Тони должны к нам присоединиться.
Гарсиа Герреро присоединился к нам несколько дней назад.
Примирение было относительным. За эти месяцы они больше ни разу не разговаривали основательно, между тем как план убийства Трухильо выстраивался, расстраивался, заново переделывался, и каждый месяц, каждую неделю, каждый день менялись способы и даты — в зависимости от колебаний янки. Самолет с оружием, обещанный вначале посольством, в конце свелся к трем винтовкам, которые совсем недавно ему передал его приятель Лоренсо Берри, хозяин супермаркета Wimpys; он, к удивлению Антонио, оказался человеком ЦРУ в Сьюдад-Трухильо. Несмотря на теплые встречи, единственной темой которых был постоянно изменяющийся план, между ними уже не
